Вечный огонь
Шрифт:
– Что ж так? – усмехнулся Шимкевич углом рта.
Куроедов развел руками:
– Ну а как же? При царе в тюрьме посидел? Посидел. За то, что отказался гнать солдат на бессмысленную бойню. И при Керенском пострадал от рук анархистов. В расправах над большевиками не замечен. С местными мелкобуржуазами в прошлом году не сотрудничал… Чист аки ангел! Происхождение у тебя, правда, офицерское, но с другой стороны поглядеть – военный пролетарий. Домов, пароходов, имений за тобой вроде как не числится?
– Откуда? – пожал плечами Владимир. – Никакого имущества,
– Ну вот, – кивнул Куроедов, – выходит, жил только на жалованье. Значит, пролетарий. Да и сам посуди – ну что ты умеешь делать-то в жизни? Воевать! Родину защищать! Это ж и есть твоя работа!
Шимкевич помолчал. Почему-то последние слова Куроедова сильно отозвались внутри, задели что-то больное, правильное. Внешний враг… Пока у его земли есть внешний враг – с ним надо драться. Все остальное – чушь и сантименты. Ему полегчало.
– Ну а как ты, Семен… – Он впервые назвал Куроедова по имени.
– Захарович, – подсказал тот.
– Семен Захарович, смотришь на то, что офицер не может продолжать службу, если подвергся оскорблению действием?
Куроедов изумленно заморгал, почесал бороду.
– Ч-чего?
– Ну, если на офицера напали на улице и избили, он не может больше служить, – терпеливо объяснил Шимкевич. – Обязан подать в отставку. Офицера может коснуться оружие врага, но не его рука.
Куроедов фыркнул, засмеялся.
– Ну ты, Владимир Игнатьевич, и даешь! Нет же офицеров больше! Есть краскомы, комиссары и военспецы! А насчет отставки – так то до старой армии касаемо. А ее тоже нет давно. Вот и считай, есть на тебе какой должок перед старым или нет.
В дверь палаты заглянула Варя. Куроедов неожиданно подмигнул ей.
– Не боитесь, барышня, полк ваш муж получит – любо-дорого посмотреть! Героический 15-й стрелковый имени Германского Пролетариата!..
– Какого пролетариата? – поморщился Шимкевич.
– Германского. А что ты удивляешься, Владимир Игнатьевич? Скоро ж мировая революция будет, буржуям крышка.
Глава восьмая
Впервые взглянув на себя в зеркало в командирском мундире (к тому, что слова «офицер» больше не существовало, Владимир привыкал еще долго), Шимкевич невольно улыбнулся. На летней рубахе – три красных клапана, прозванных «разговорами», на левом рукаве – красная звезда и четыре квадрата. Чины как отменили в ноябре 17-го, так восстанавливать и не стали. Звать в Красной Армии друг друга полагалось по должностям: товарищ комполка, товарищ комот.
– Комод? – переспросил Владимир недоуменно. – Это что ж за должность такая?
– Да не комод, а комот, – раздраженно отозвался Куроедов. Он топтался рядом, глядя, как Владимир облачается в только что выданную форму. – Командир отделения. Ладно, потопали, комполка, время не ждет.
Полк, которым Владимиру предстояло командовать, был битый-перебитый на внутренних фронтах, против поляков его перекинули с Украины. Некомплект бойцов был сорок процентов. Пополнения шли местные, необученные. Одно радовало – весь комсостав,
Первое время Владимир еще сомневался, нервничал, правильный ли он сделал выбор, верно ли поступил, что пошел в Красную Армию. Служба ведь отличалась от старой в корне. Все, начиная с отсутствия погон и обращений и заканчивая отсутствием полковых священников, было другим. Чужими, безликими казались и лозунги, которые кричали на митингах комиссары всех уровней. Всемирный Интернационал, угнетенные братья в Европе, власть буржуев и кровопийц – все это скользило по поверхности сознания, не задевая никак. Да и для большинства бойцов – обычных деревенских ребят – как заметил Владимир, вся эта риторика была зачастую просто непонятна. Многие были крепко верующими. А насчет дисциплины Куроедов не обманул, скомандовать можно было что угодно и знать – выполнят. Никакого сравнения с пьяной, расхристанной толпой середины 1917-го, поднимавшей офицеров на штыки.
И все-таки, ворочаясь бессонными ночами на койке в лазарете (командиру полка разрешалось ночевать дома), осторожно куря на лестнице, чтобы не разбудить жену, задремавшую после бессонной ночи с маленьким Витькой, Владимир вспоминал неожиданно верные, простые слова Куроедова. Ну а правда, что он еще умеет, кроме как защищать Отечество? Ради чего шел он в Виленское, ради чего служили его отец и дед? Все то же самое. Все меняется, линяют знамена, уходят в небытие присяги, а земля есть, вот эта земля, и если не ты отстоишь ее от пришедших извне, то кто же?..
Несколько месяцев полк стоял в Минске. За это время Литовско-Белорусскую армию успели переименовать в 16-ю. В конце июля 1919-го все части перевели на казарменное положение. Гул польских орудий слышался уже на городских окраинах – ворчал и перекатывался, словно гром. А потом в комнату ворвался перевозбужденный Семен Куроедов:
– Все, комполка, дождались! Приказ из штадива – идти на погрузку!
И вот снова вокзал. Как и в 14-м. Тоже лето, тоже жара, и всего пять лет миновало. Но все, все другое – и бойцы вокруг, и веселое, распаленное лицо Куроедова, и тяжелое полковое знамя из алого бархата… Только «Прощание Славянки» осталось тем же, да лицо жены, припавшей в объятии к плечу. А снизу, к штанине, в крохотной рубашонке, сшитой из гимнастерки, припал еще один маленький человечек, уже крепко стоящий на ножках, синеглазый, родная кровь – Витька…
– Папа… папа… – лепетал он, плача. И защекотало в глазах предательски.
«Неужто сирота?» – вдруг мелькнула идиотская мысль. Владимир тут же растоптал ее. Смущенно подхватил сына на руки, просушил поцелуями глазки. Паровоз, старенькая побитая «Фита», отчаянно заревел, Витька тоже.
– По ваго-о-онам! – распевно закричали ротные.
Жаркий ветер июля развернул на стенке головного вагона огромный плакат, который позавчера намалевали в политотделе: «Мы воюем с панским родом, а не с польским трудовым народом».