Волгины
Шрифт:
— Как ты смеешь так говорить? Почему ты думаешь, что я такая легкомысленная? Ведь я тоже изменилась, разве не правда?
Виктор многозначительно промолчал.
— Бессовестный… У нас так мало времени. Ведь завтра ты опять уедешь. И опять надолго. И опять это ожидание, что тебя привезут изуродованного, с раздробленными руками и ногами, — Валя передернула плечами. — Кстати, ты знаешь, где Таня? Она мне не пишет. Считает меня недостойной внимания фронтовички. А ведь она где-то здесь, на Центральном фронте, вместе с твоим
Лицо Вали стало печальным.
— Твоя сестра думает, что только она одна способна на большое дело. Герои есть всюду и, как тебе известно, часто делают совсем незаметное и с виду малюсенькое дело.
— А Юрий где? Он в Ростове? — спросил Виктор, почему-то испытывая неловкость при упоминании о прошлом.
— В Ростове. Вернулся из эвакуации и опять работает в Управлении дороги.
Виктор, казалось, безучастно слушал.
Валя всплеснула руками:
— Ой, что же это я? Какая же я скверная хозяйка! Витенька, посиди здесь, на стульчике, а я приготовлю кое-что… Ведь ты проголодался. Сиди и рассказывай, как ты жил в госпитале.
О чем он мог рассказывать? О скучных госпитальных палатах, о приступах злости в часы бессилия и неверия в выздоровление? Нет, не о прошлом хотелось ему сейчас говорить!
Валя что-то делала у шумевшего примуса, а Виктор, любуясь ею, находил в ней все новые и новые привлекательные черты…
Да, Валя изменилась… Он это видел, чувствовал, хотя и не мог сказать, в чем заключалась эта перемена. В военной форме Валя как будто стала для него и далекой и вместе с тем более близкой.
После обеда они сидели, у открытого окна, глядя на залитую майским солнцем, одетую в зеленый бархат садов, обширную панораму Курска.
В городе еще много было следов нашествия, всюду были видны развороченные камни и черные остовы сгоревших домов, но жители уже успели убрать мусор, подмести улицы и даже побелить некоторые домики.
Клонившееся к закату солнце освещало стены, золотило крыши, уже по-летнему горячими лучами пронизывало то светлую, то темную зелень яблоневых садов. А как много в Курске сирени! К вечеру ее аромат, наплывавший с окраин, становился все сильнее…
Николай Яковлевич и Юлия Сергеевна еще не приходили из госпиталя. Виктор и Валя обнявшись, сидели одни. Часы шли и нужно было сказать многое, о чем не было сказано в письмах.
— Мы очень много работали, особенно в Воронеже и под Сталинградом, — задумчиво рассказывала Валя. — Я не выходила из операционной по двадцать часов. Теперь нам легче: нет больших боев, но и теперь я почти все время в госпитале. Мне кажется, я никогда не испытывала такой полноты жизни, такой гордости за себя и за то, что я делаю. Я была счастлива, когда меня назначили операционной сестрой. Я пережила нечто подобное только два раза: когда мне впервые сшили шелковое взрослое платье и когда впервые я вошла в Медицинский институт. Ты улыбаешься? Серьезно тебе говорю.
Виктор сказал, что все это ему понятно. Прижавшись к нему и ровно дыша у его груди, она продолжала:
— А отец и мать как работают! А все сестры и санитарки! Иной раз поглядишь и удивишься: сколько же сил нужно человеку, чтобы круглые сутки быть на ногах! А отец выходит из госпиталя только во время переездов. Мне кажется, он очнется от трудового угара и отойдет от своего хирургического стола только когда кончится война.
Валя вдруг отстранилась от Виктора, спросила:
— Тебе обязательно завтра надо уезжать?
Виктор подумал, ответил не сразу:
— Да, было бы лучше завтра.
— Почему? Разве ты не можешь побыть у нас еще день?
— Видишь ли… Мне с товарищем надо еще заехать в штаб фронта. А двадцать третьего мы должны быть уже в полку.
— А полк где?
— Не знаю. Его надо еще разыскивать…
Валя с серьезным любопытством смотрела на Виктора и вдруг обвила его шею руками, прикрыла сияющую голубизну глаз длинными, вздрагивающими ресницами, прошептала:
— Как я люблю тебя, Витька! Вот таким я и хотела тебя встретить…
Солнце зашло, а они все еще сидели у окна. С Сейма повеяло холодком. Из госпиталя донеслись звуки ударов о рельсу, начинался ужин. Город погружался в зеленые сумерки. Над Ямской слободой зажглась первая звезда. Прямо над ней скрестились лучи двух прожекторов.
Виктор обеспокоенно спросил:
— Тебе не нужно в госпиталь? Я тебя не задерживаю?
— Нет, я свободна, — ответила Валя. — До завтрашнего полудня, а может быть, отпрошусь еще на сутки.
Они встали, словно очнувшись от сна, взволнованные чем-то новым и необычным. В комнате бродил зыбкий сумрак.
Они молчали, стоя рядом и не решаясь теперь прикоснуться друг к другу.
Виктору казалось, что он слышит сильные толчки Валиного сердца. Он почувствовал неловкость и сказал нерешительно:
— Я еще не спросил, можно ли мне остаться у вас.
Валя тронула его за руку.
— Как тебе не стыдно так говорить! Конечно, ты останешься. Скоро придет мама. Да и какое это имеет значение?
Но в голосе ее Виктор уловил неуверенность. Он понимал, что должен сказать нечто важное и обязательное, без чего его пребывание в квартире Якутовых становилось неудобным.
И он сразу набрался решимости.
— Слушай, Валя, я хочу… Одним словом… Юлия Сергеевна и Николай Яковлевич могут подумать… Он заволновался и заговорил бессвязно. — Я уеду… И мы, может быть, скоро не увидимся…
Она слушала, притаившись.
— Наши отношения с сегодняшнего дня стали такими, что о них нужно сказать, — медленно, но постепенно смелея, продолжал Виктор. — Чтобы уже знать определенно… что ты у меня есть… Я сегодня же скажу Юлии Сергеевне и Николаю Яковлевичу… Ты согласна?