Вороний мыс
Шрифт:
— Послал бог кэпа на мою голову, — вздохнул Василий. — Сам зачуханный, на неделе раз бреется и хочет, чтобы другие тоже коростой обросли. Капитанит неплохо, а нуда, каких не придумаешь. И пилит, и пилит сутра до вечера. То ему не так, то ему не этак.
Василий выщелкнул за борт окурок сигареты и громко ответил в сторону капитанской рубки.
— Есть перебрать кранцы!
Повернулся к Ивашину и добавил:
— Разве это работа? Я такое дело люблю, чтобы на сто километров звенело. Ничего, еще два годика осталось терпеть.
— А потом?
— Институт заочный кончу,
— Где вы учитесь?
— Да так, потихоньку грызу гранит… Третий курс юридического.
— Шерлоком Холмсом решили стать?
— Нет. Буду специализироваться в другой области… Морское право. Тайм-чартер, цертепартия, коносамент. Вы, наверное, таких слов и не слышали. Поинтереснее, чем разбираться, кто ломиком замок у пивного ларька своротил. И опять же море. Какой-нибудь крупный порт, корабли. А я водичку люблю. На ней родился и вырос.
Насчет того, что на буксире разносолов не держат, капитан Усик оказался не совсем точен. Часа через три хода «Жерех» вдруг круто повернул к берегу, где у стены камышей жалась остроносая рыбацкая бударка. Приметив маневр буксира, на ней замахали веслами и двинулись навстречу.
— Василий, прими чалку!
После того как полчаса прошли обратным курсом, у дебаркадера рыбной приемки была получена плата за подтаску. С бударки на палубу шлепнулся увесистый, килограмма на три, темноспинный язь, отливающий золотом на сытых боках, и пара плотненьких сазанов.
— Заработали обед, — подмигнул Ивашину матрос, деловито осматривая рыбу. — Подходящая… Позавчера один паразит тухлятину кинул. Десять километров его, гада, против течения тащили, а он снулого судака всучил. Сейчас будет уху соображать. Нашу, двойную, рыбацкую.
В объемистом чугунке сначала был отварен язь, затем туда кинули пригоршню картошки, лавровый лист, щепоть перца и свалили распотрошенных сазанов.
Обедать расположились на полубаке под выгоревшим до белизны тентом, мягко хлюпающим под ветром. Хлеб был нарезан увесистыми ломтями, соль подана в консервной банке крупная, сизо отливающая крупитчатым блеском. На выскобленной доске покорно лежал язь, уставив белые, как фарфоровые шарики, незрячие глаза. Когда была снята крышка с чугунка, на буксире потянуло ароматным запахом свежей рыбы, терпкого дымка и влажного ветра, явно способствующих аппетиту.
Уха была отменной. Густо подернутая янтарными блестками жира, она обжигала рот и мягкой тяжестью укладывалась в желудке.
Ивашин поставил бутылку коньяка, прихваченную в рейс, и холодок равнодушия между ним и командой дал заметную трещину. Стопка коньяка прошла у Игоря как глоток газированной воды. Нерасчетливо выхлебав до дна алюминиевую миску, он уже с некоторой робостью поглядывал на распластанного язя.
После обеда капитан Усик принялся пытать гостя осторожными вопросами, сопровождая каждый из них оговоркой, что человек он простой и, может, кое-что недопонимает и потому хочет получить от столичного товарища полную ясность. Он дотошно выспрашивал о пенсиях, большое ли вышло повышение и будут ли дальше прибавлять, о парагвайском диктаторе, о палестинцах, о событиях в Ольстере
Игорю хотелось растянуться под тентом и бездумно глядеть на низменный, в свежей зелени, берег, неспешно проплывающий мимо. Тем более что о парагвайском диктаторе он знал не больше, чем о жизни на Марсе, и прибавками к пенсиям по молодому возрасту интересовался весьма поверхностно.
Ивашин выкручивался, как мог. Покалывая его шильцами маленьких глаз, в которых теперь вместо сонного равнодушия светился интерес, Усик внимательно выслушивал ответы. Иногда молчал, задумчиво скреб пальцем возле уха. Иногда соглашался:
— Правильно. И у нас так люди говорят.
Василий с аппетитом доедал отварного язя. Аккуратно выбирая кости и выщипывая плавники, он уплетал один за другим сочные куски.
— Вкуснота, кто понимает, — сказал он сытым голосом и неторопливо вытер руки. — И польза большая от рыбы. Пишут, фосфору в ней много. А он для головы нужен. Особенно, когда у тебя сессия на носу.
— Скоро останемся без фосфора, — усмехнулся Усик. — Браконьеры, сволочуги, ради лишнего рубля готовы собственными штанами всю живность из реки вычерпать.
— Я бы им собственноручно головы откручивал, — горячо поддержал капитана Бабичев.
— Тебе-то какая печаль? Кончишь свой институт и нацелишься подале, где бифштексами кормят. Это нам с Максимычем о рыбешке нужно печалиться. Мы на ней с рождения стоим и до конца дней стоять будем.
— Сидите вы с Максимычем на рыбе, — перебил капитана Василий. — Мало сидите — норовите брюхом лечь. Дома под шифером наживаете, заборами огораживаетесь, в шантельках с кумовьями чаи распиваете.
— Укоротил бы язык, Василий. Говорено уже было о том не раз…
Игорь догадался, что Бабичев продолжает с Усиком какой-то давний спор. В этом споре, судя по тому что говорил молодой матрос, Игорь был на его стороне.
— Мохом обросли. Шуршите, как тараканы за печкой, а вокруг такая жизнь идет. Газету раскроешь — голова кружится, героическая мечта тебя от земли поднимает… Нет, я на здешней канаве всю жизнь болтаться не намерен.
— На полюс, что ли, двинешься? — усмехнулся механик. — Гляди, Василий, поморозишь там мягкое место.
Он в кабинет сядет, с центральным отоплением и еще чтобы секретарша была, — добавил Усик. — Героически мечтать, конечно, хорошо. Только надо кому-то и не героическую работу справлять… Самолучший на земле тот край, где ты человеком сделался. Так я, лично, понимаю.
Капитан снова встал за руль и принялся негромко понукать старательного «Жереха» в раструб переговорного аппарата.
Разбегались от носа волны, журчала вдоль бортов мутная, в сизых нефтяных подтеках вода, тянулся и таял за кормой взбулгаченный винтами след. Под кручами, где река завивала воронки, грузные прорези сбивались в сторону. Натягивался струной, жалобно скрипел буксирный трос. «Жерех» вздрагивал, вилял кормой, напрягался и осиливал сопротивление реки.
Вечером капитан Усик снова показал характер. Высмотрев под бухтой троса драчовую пилу, красную от свежей ржавчины, он устроил Бабичеву разнос.