«Выставка роз»
Шрифт:
— Могло быть хуже.
Арон отказывался верить своим ушам. Опять настало томительное ожидание.
— Я предполагал увидеть кое-что пострашнее.
Затем, минуту погодя:
— И что еще осталось доснять?
— Всю часть, связанную с Я. Надем.
— Там тоже в финале будут похороны?
— Ничего не поделаешь! Ведь фильм — о смерти.
— И от чего он у вас должен умереть?
— Судя по всему, от инфаркта.
— Вот это вы зря, такая штука не для экрана.
— Не согласен. Тяжелый сердечный приступ будет смотреться еще эффектнее, чем агония ракового больного.
— Извини меня,
— О чем разговор! Нам осталось отснять две-три сцены, не больше.
— Что до меня, то я согласен и подождать, но ты крупно рискуешь: фильм может так и остаться в коробке до скончания века.
— Я готов пойти на риск. В конечном счете, смысл творчества заключается в самом творческом процессе.
— Когда такие слова произносит Феллини, я молчу и преклоняюсь, но тебе, старик, советую не забывать, что ты — всего-навсего начинающий режиссер.
— Любой гений когда-то был начинающим.
— Мне импонирует твоя уверенность в себе, но, согласись, ты не можешь требовать от Я. Надя, чтобы он планировал свой сердечный приступ по режиссерскому замыслу.
— Я. Надь знает, что делает.
— Все так, но смерти и он не указчик.
— Стоит человеку очень захотеть, и он всегда своего добьется.
— Ну, тогда желаю тебе удачи.
По вечерам, когда больничная суета затихала, Я. Надь доставал из футляра хитроумно замаскированный телефонный аппарат, звонил приятелю и отводил душу. Я. Надь давал режиссеру подробный отчет о своем самочувствии, о событиях больничной жизни за день. Кором, в свою очередь, столь же подробно информировал писателя о житье-бытье его многочисленных приятельниц, передавая пикантные сплетни о них, докладывал обо всем, что творится на студии. Рассказал он и о просмотре фильма, и о последнем своем разговоре с Улариком. Впрочем, тут же добавил:
— Только не расценивай это так, будто на тебя пытаются нажать. Не стоит принимать всерьез все, что говорит Уларик.
— За исключением тех случаев, когда он прав.
— Уларик прав? Интересно, в чем же?
— Боюсь, что, выхлопотав эту реанимационную установку, я забил гол в собственные ворота.
— Извини, Я. Надь, ведь это была твоя идея.
— Все верно, старина. Но если бы ты видел, в каких условиях мне теперь приходится лежать, ты бы иначе отнесся к тому, что Уларик говорил о своем отце.
— Как хоть она выглядит, эта реанимационная палата?
— Это надо видеть, старик. Загляни ко мне завтра, и все станет ясно. Тем более что ты нужен мне по делу: чувствую я себя паршиво.
— Ты серьезно? Что-нибудь с сердцем?
— В груди давит. Симптомы те же самые, что и шесть лет назад перед инфарктом.
— Не пугай меня, Я. Надь.
— Чепуха, не бери в голову! Кому другому, но только не тебе пугаться таких вестей, дружище!
— Кончай балаганить, Я. Надь, ведь были случаи
— Сейчас мы оба служим высокой цели, Арон, а тут уж всякая дружба побоку.
— Одно другого не исключает.
— В нашем случае исключает. У нас был выбор: прожигать жизнь за бутылкой вина или наконец-то создать хоть один стоящий фильм. Мы выбрали фильм. Так что приходи завтра и посмотришь, как выглядят декорации к съемкам.
Войдя к Я. Надю, Арон не мог понять, где он очутился. Даже у больничной палаты есть свой стиль и определенное настроение: безукоризненный порядок, белизна и покой скорее внушают надежду на выздоровление человека, нежели вызывают мысль о его страданиях. От этой иллюзии не осталось и следа. Четырехместная палата превратилась в двухместную, сплошь заставленную какими-то измерительными приборами, вычислительными аппаратами, счетными устройствами, и больше всего напоминала распределительный зал электростанции. Кислородный баллон в углу затаился угрожающе, как бомба.
— Осторожно, ребята, не споткнитесь о провода! — предостерег телевизионщиков Я. Надь.
Выглядел он действительно неважно. Не поспешил гостям навстречу, как обычно. Даже не встал с постели, только приподнялся и сел. Режиссер и оператор выставили прихваченные с собой бутылки вина и содовой. Но и от выпивки Я. Надь отказался. У него есть лимонад, сказал он. Впервые за все время приятели увидели его небритым.
— Сейчас должна прийти Сильвия. Когда она наклонится ко мне со стетоскопом, загляни к ней в вырез халата. Не пожалеешь.
— Спасибо, Я. Надь.
— Правда, она в колючем настроении, потому что обнаружила телефонный аппарат и конфисковала его. Так что ты уж попроси у нее прощения.
Вошла Сильвия. Холодно кивнув посетителям, она приладила стетоскоп и наклонилась над пациентом. У Арона была возможность довольно долгое время созерцать ее прелести. Затем, скроив мину кающегося грешника, режиссер попросил прощения за трюк с телефонным аппаратом.
— Если я и прощу вас, то только в благодарность за эту палату. Мы вечно мучились с нехваткой мест в реанимационном отделении.
— Спасибо, доктор, вы очень добры. Не могли бы вы уделить нам несколько минут?
— Моя доброта здесь ни при чем, просто мне разрешено участвовать в съемках. Что я должна делать — сесть, встать?
— Лучше всего бы лечь, — посоветовал Я. Надь, за что и схлопотал шутливую пощечину.
Тумбочка у постели — в знак того, что поклонницы никак не желали отречься от писателя, — была сплошь уставлена цветами. Арон усадил Сильвию так, чтобы цветы служили ей фоном.
— Можно начинать? — спросил Я. Надь. — Итак, дорогие телезрители, разрешите представить вам доктора Сильвию Фройнд. Она сидит у моей койки, так что вы имеете возможность одновременно видеть двух главных действующих лиц нашего фильма. Один из них больной — это ваш покорный слуга, моя партнерша Сильвия Фройнд — врач. Распределение ролей предельно простое и четко ограничивает круг наших обязанностей. Мой долг — достойным образом довести до конца начатое мною дело, ее миссия — стойко и самоотверженно бороться за мою жизнь. Как и было условлено заранее, мы постараемся не нагонять на вас, дорогие телезрители, ни страх, ни скуку.