Жизнь и судьба Михаила Ходорковского
Шрифт:
И Вы, не ведая того, весь процесс говорили ему “Ваша честь”, хотя он “Его бесчестье”.
И не говорите, что он исполнитель. Исполняют исполнители. И пока они не будут отвечать за свои поступки, мы будет вечно жить в “этой стране”.
А тот, кто не исполнитель и кому строят в Сочи резиденцию за миллиард долларов, по-моему, несчастнее Вас.
Он стал окончательно нерукопожатным. И те, кто отказываются ходить к нему, поддерживают Вас, просят за Вас, переписываются с Вами.
И пусть нам не
Его власть все равно не вечна.
Рано или поздно от него уйдут все, кроме воров и убийц, пригретых и награжденных орденами.
Но они не защита. Когда крымский хан Девлет-Гирей пришел в Москву, опричники разбежались.
Когда власть теряет опору, она просто растворяется в воздухе.
Держитесь!
С неизменным почтением,
Наталья Точильникова ».
Жизнь писала эпилог за меня. Мы ждали кассации, читая сводки новостей из арабских стран, где народ одного за другим свергал диктаторов, десятилетиями державшихся у власти.
«Мосгорсуд» мало что изменил в приговоре. Еще бы! Его же там и писали. В кассационном определении исключили из обвинения часть объема «похищенного», ту самую, от которой отказались прокуроры и которую Данилкин вернул назад. Видимо, выступление Путина 16 декабря 2010-го уже порядком забылось. Скостили год срока, но совсем не потому, что на треть снизили объем обвинения. А потому, что надо было сделать вид, что применили новые, «гуманизированные» санкции статей УК.
И моего героя снова отправили по этапу. В Краснокаменск вернуть не удалось. Еще в апреле зэки, возмущенные произволом администрации, сожгли ИК-10.
Отправили поближе, но тоже в край политзаключенных: в сердце Беломорканала, в карельский городок Сегежу.
И к нему тут же приехали адвокаты. Как только нашли, где он.
И родственники стали ждать свидания.
Ехать в Сегежу меня отговаривали всей семьей.
«Там бандиты и бездомные собаки бегают», — говорила мама.
«Там люди редки без клейма», — цитировал муж.
«Что ты там увидишь, кроме глухих стен!» — возмущалась мама.
«А тебе не страшно?» — спрашивал муж.
А я вспомнила 19 августа 1991-го. Вечером я встала одна у метро Каширская и начала раздавать листовки против ГКЧП.
Какой-то прохожий спросил: «Девушка, а вы не боитесь?»
«Боюсь», — ответила я и продолжила раздавать листовки.
— Боюсь, — ответила я мужу. — Именно потому я туда и еду, что боюсь. Путина можно было бы терпеть, если бы он не разрушил судебную систему России, которая и так еле держалась на ногах. Понимаешь, я хочу, заплатив все налоги, действительно спать спокойно, а не думать о том, сколько мне напридумывают, изменив правила игры задним числом или просто взяв с потолка. И «Мосгорштамп» это пропечатает. Он пропечатает любую лажу: предприниматель ты или работяга, оказавшийся не в том месте не в тот момент.
А потому в этой стране
Поезд Москва — Мурманск отходил от ленинградского вокзала в половине третьего.
Меня принял ископаемый зеленый вагон с облупленной крышей и мутными окнами. Сквозь грязные разводы и подтеки ноябрьский пейзаж казался сер и мрачен, несмотря на отдельные золотые деревья с еще не облетевшими листьями.
Около пяти почти стемнело, а свет в вагоне не предполагался — полетел генератор — и из окон отчаянно дуло.
Я ехала и думала, что у меня все равно Сегежа-лайт. Ну, очень лайт! По сравнению с моим героем.
Свобода целительна. Свобода и осветит, и обогреет. Была бы свобода, а все остальное мы сделаем сами. Грех сравнивать!
По мере удаления от Москвы роскошные особняки сменяют хибары с покосившимися стенами и «скворечники» в одно окно.
Подъезжаем к Петербургу. В вагоне абсолютная тьма. Только желтая половинка луны за окном то исчезает за пеленой облаков, что летят куда-то на юг, то появляется вновь.
— Говорят, вы обещали свечи? — спрашиваю проводницу.
— Да ну? Да кто вам сказал?
— Ну, ладно. Пусть будет романтическая тьма.
— Это вам «романтическая тьма». А как я утром буду печку растапливать?
— А я вам ноутбуком посвечу.
Света нет и не будет. Те, кому выходить в Мурманске в 3:43, размышляют о том, как будут в полной тьме собирать вещи.
— Двадцать первый век! Без света сидим!
— Мы в России, — говорю я. — А какой век — это уже вторично.
Мне легче. В Сегежу поезд прибывает в 13:15 — светло.
Сегежа встретила меня припорошенным снегом перроном, почти зимним холодом, длинными составами вагонов, груженных лесом, и запахом тухлых яиц с целлюлозно-бумажного комбината.
Ни бездомных собак, ни бандитов. Зато откуда-то издалека с самого конца поезда раздалась команда: «На перрон! Стройся!»
Потом местный таксист объяснил мне, что именно поездом «Москва — Мурманск» в последнем вагоне и привозят по этапу зэков.
Он поймал меня здесь же на перроне, когда я фотографировала вокзал с надписью «Сегежа».
— Такси нужно?
— Нужно.
И подхватил вещи.
— Куда вам?
— Гостиничный комплекс «Сегежа».
— Он самый дорогой. Хотите, я вас здесь рядышком отвезу, там в три раза дешевле?
— Да нет, я уже забронировала номер.
«Сегежа» соблазнила меня обещанием интернета в каждом номере, к тому же адвокаты рекомендовали ее как лучшую гостиницу в городе.
— Вам что, контора платит? — поинтересовался таксист.
— Да, нет, я сама все оплачиваю.
Думаю, узнав цель моего приезда, он в этом усомнился. Все-таки сильны в народе стереотипы.
— Ну, как хотите, — сказал таксист.
— Мне еще понадобится такси, — добавила я, когда он укладывал мой чемодан в багажник. — Мне нужно в колонию.