Золото Ларвезы
Шрифт:
Шнырь сразу навострился тикануть через ближайший пролом. Пока тащили в мешке, он успел отдохнуть, а от страха у него завсегда крылья на пятках вырастали – сами Великие Псы не догонят! Но злыдни оказались из догадливых, мигом схватили за руки, за ноги, посадили на цепь. И давай гримасничать, дразниться, куражиться, словно над пойманным зверьком.
Цепь была ржавая, но толстая, одним концом она цеплялась за вбитое в стену кольцо, другим за браслет у него на лодыжке. Надежно сработанное хозяйство: был бы напильник, и то пришлось бы пилить целую восьмицу. Наверное, в
Мучительный ужас заполнил Шныря от макушки до пят – словно какое-то постороннее существо без спросу влезло в твою шкуру и холодит кровь, трясет поджилки, напускает в голову зыбкого стылого тумана, захватывая все больше места, заставляя тебя сжиматься в бессильный комок. Глумившиеся над ним амуши вполовину старались напрасно: из-за этого всеядного ужаса, который нельзя израсходовать, стремглав улепетывая, Шнырь почти не слушал, как над ним издеваются. Сидел, будто сломанная кукла – с той разницей, что куклы не дрожат.
Уже начинало светать, когда со стороны Исшоды послышалось звяканье бубенчиков, и на склоне показался паланкин. Несли его люди, по пояс голые, лоснящиеся от пота. Бежали рысцой, тяжело дыша. Гнупи издали почуял, что они зачарованы. Следом трусило еще полторы дюжины человек в худой одежке, их окружали амуши – погонщики и охрана. Катившийся сбоку скумон попытался прыгнуть на крайнего пленника, но один из амуши сбил его метким пинком.
Шнырь смекнул, что эта обмороченная толпа здесь не просто так: запас еды для Лормы. И стало ему совсем худо, гнупи-то ей схарчить и вовсе минутное дело. Хотя вурваны не охочи до народца, им человечину подавай. Но кто помешает этим злыдням замучить его до смерти?
На Лорме была корона с ажурной золотой маской, прикрывающей лицо, и богатое старинное платье, кое-где испачканное засохшей кровью. Зубья короны украшены рубинами и жемчугами, а узоры маски изображают людей, которых казнят разными способами.
Амуши разложили походный стульчик с вытертым бархатным сидением, и царица уселась напротив Шныря, которому стало еще страшнее: раз она расположилась со всеми удобствами, это затянется надолго.
– Ты знаешь, что ты сделал, дрянная букашка? – прозвучал из-под маски презрительный мелодичный голос.
– Пощадите сиротинушку, милостивая прекрасная госпожа, ничегошеньки я не сделал! – заканючил Шнырь. – Ежели в той пещере были ваши сокровища, я взял совсем чуть-чуть, и то после выкинул, только прикажите – вернусь по своему следу и все найду! Не знал я, что это ваш клад. Не провинился я перед вами ни в чем, не гневайтесь! А что мы от вашего слуги Дирвена сбежали, так он же сам нас отпустил… И по дороге мы ничего ненашенского не присвоили, только подножным кормом питались, ни в какие ваши дела не лезли, поэтому сиротинушке невдомек, за что вы изволите гневаться…
– Хватит! – оборвала царица, и одно из ее пугал-прихлебал отвесило ему пинка.
Лорма принялась задавать вопросы, а если он медлил с ответом, амуши его пинали, да так, что он скулил от боли. Все-все без утайки выложил. А чего ему утаивать, коли он никакой пакости ей не учинил?
Посередине
Когда она отшвырнула девчонку, та еще шевелилась, но ее тут же облепили скумоны, точно мухи выброшенный кусок требухи: перепало им кой-чего за верную службу.
– Я никогда не видывал девицы прекрасней, чем вы! – расчетливо проскулил Шнырь, надеясь подольститься к вурване.
Та хмыкнула и продолжила допрос. Начала выпытывать про господина Тейзурга и Крысиного Вора. Шнырь осторожничал, чтобы не разбудить смертельное господское заклятье, и она как будто понимала, в чем дело, вопросы задавала все больше окольные. Хотя от пинков это не спасало – отвешивали то справа, то слева, у него уже все нутро болело.
– Ты мерзкая жалкая букашка, – процедила царица с отвращением. – За то, что ты сделал, тебя осталось только раздавить… Медленно раздавить, начиная с пальчиков на ногах, чтобы ты подольше корчился от боли, чтобы тебе было еще хуже, чем мне!
– Да я же ничего не сде…
Новый пинок оборвал его отчаянный возглас.
– Займитесь им! – бросила Лорма, поднявшись со стула. – Сначала обыщите, вдруг у него есть что-нибудь ценное.
Поманив из покорной толпы парня с безвольно поникшей головой, она повисла на нем и давай угощаться – зло, жадно, взахлеб, роняя на подол капли крови, словно ей было невтерпеж худо, и только еда могла ее утешить.
А на Шныря, который давился всхлипами и от ужаса даже разрыдаться по-настоящему не мог, набросились ее прихлебалы, стащили деревянные башмаки, порвали на лоскутья зеленую курточку.
– А это что? – один из них стянул с него через голову шнурок с заветным мешочком. – Ну-ка, посмотрим…
И вытащил крысиный амулет, подарок рыжего ворюги.
– Не трожь… – просипел Шнырь, глотая слезы. – Не твое!
Хоть и приговорили его к лютой казни, не мог он смириться с тем, что его опять бессовестно грабят.
– Было твое, стало мое, – ухмыльнулся амуши. – Прелестная подвеска… А ну-ка, отними!.. Утю-тю!..
И начал вертеть крысиным амулетом перед носом у несчастного пленника. Шнырь, не отдавая себе отчета, что делает – ему бы сейчас в ногах у них валяться, пощады просить, хотя все равно не пощадят – ухватил свое сокровище, потянул к себе, но патлатый изверг сжал покрепче и тоже потянул к себе.
Предмет спора хрустнул.
Одна половинка осталась у гнупи, другая у его мучителя. Рассыпались клыки, покатились крохотные бусинки, отвалился хвост, похожий на засушенный корешок – вместе с кусочком кожи, к которому был приклеен и примотан нитками.