Чай «Весна»
Шрифт:
– Чего? – он недоуменно уставился на жену. Та прошла к унитазу, бросив на него неприязненный взгляд.
– Не один здесь живешь.
Ракитский повесил полотенце, посмотрел на жену. Она выглядела совершенно расслабленной: сидела, полуприкрыв глаза и будто прислушиваясь к журчанию тоненькой струйки, не обращая никакого внимания на Ракитского. Ее халат был расстегнут, длинные волосы падали на грудь. Он вышел в коридор.
– Ты едешь, нет? – спросил голос из ванной. Ракитский тихо выругался и пошел одеваться. Одежда лежала возле кровати: все те же костюм, пуховик, в коридоре подхватил вчерашнюю сумку. «Чего в машине не оставил?» Надел часы, про которые вчера попросту забыл. Часы подарил один европейский партнер. Долгое время Ракитский не разбирался в часах и особо не увлекался ими, но, «поднявшись»,
А интересно, мог ли он подумать тогда, на приеме в Вене, что спустя каких-нибудь несколько лет его главным желанием станет укрыться в лесу? И не в каком-нибудь… так скажем, венском лесу, а обычном, в соседней области, в лютый мороз, в редчайший день отдыха, оставив жену и детей? Что этот лес ему будет сниться, будет манить, звать к себе. Что он, черт возьми, целый год не сможет нормально думать о чем бы то ни было, кроме леса?
– Часы-то тебе зачем? – спросила жена, выйдя из ванной.
– Халат застегни, – ответил Ракитский. – Считать время до нашей встречи буду.
– А, ну давай, со счету не сбейся, – она лениво зевнула и отправилась на кухню. Ракитский услышал, как зашумел чайник и открылась створка шкафа, загремела посуда. На кухне просыпалась жизнь. Похоже, решила не провожать, подумал муж: «Да ну и хрен с тобой»,
И вот уже выруливал в сторону широкого проспекта, проезжал мимо вчерашнего «магаза», с отвращением вспоминая баночное пиво и продавщицу, и настроение его улучшалось. Он включил музыку и спешно, желая скорее попасть в нужный ритм, прибавил громкость.
Начало первой части
Лес
«А ведь когда-то мне казалось, что деньги решат все проблемы, – думал Ракитский, не отрываясь от дороги. – И можно будет ничего не решать самому. Но оказалось, не так. Когда-то я был готов на эти бесконечные разговоры, уговоры, выяснения отношений, на романтику, чтобы помириться… Мирись-мирись-мирись, и больше не дерись… Господи, что за глупость! А теперь что? Я не хочу ничего. Хочу просто отдохнуть. В лес хочу».
Он ловил себя на мысли, что хотел бы просто заплатить жене, чтобы та прекратила ссоры, чтобы он снова приходил домой и спокойно пил на кухне чай, а не выслушивал претензии и недовольства, не подбирал в ответ какие-то слова, которые все равно останутся бессмысленными, но только еще усугубят… Заплатил бы любую сумму. Не для того, чтобы поставить ее на место или унизить, не для того, чтобы подчеркнуть свой статус, о котором она забыла или который ее – вдруг – перестал устраивать. Нет, просто для того, чтобы решить проблему. Заткнуть дыру. Ведь многие же проблемы решаются деньгами. Так почему с этой так нельзя?
«Найду кукушку, спрошу, сколько осталось все это терпеть», – вздохнул Ракитский, и тут же подумал: а есть ли в этом лесу кукушки? А есть ли вообще зимой в лесу кукушки? И как они выглядят? Ну, с этим он, положим, справится – по звуку найдет. А все остальное – он ведь просто не знал. Перед глазами возникла картинка из социальной сети, где слева были нарисованы логотипы «Макдоналдса», «Найка», «Прады», и подпись еще была – «Назови бренды». А справа были листья. Обычные листья с деревьев – разных деревьев из леса. И нужно было назвать деревья. Ракитский горько усмехнулся, на что и была рассчитана картинка. Но только лишь на минуту. «А на кой черт мне знать эти листья? Вот на кой, действительно, черт?» И сейчас, подъезжая к знакомой турбазе и завидев вдалеке, над низенькими домишками стройные высокие стволы, тянущиеся к небу, покрытые снегом массивные ветви, он услышал дыхание леса – ровное, размеренное, не подвластное никакому времени, как бы бешено ни крутились в разные стороны стрелки на его навороченных часах. И почему-то снова вспомнил ту картинку, и снова усмехнулся.
Он уже бывал на этой турбазе. Правда, называть ее турбазой не слишком правильно, ведь здесь стояли вполне современные загородные домики, отапливаемые, со всеми удобствами, с разным уровнем комфорта – эконом, семейный, бизнес, люкс – как полагается. Территория была ограждена и хорошо охранялась, для «своих» предлагались развлечения, пусть и нехитрые – шашлычная, два ресторана, игровые комнаты. В центре располагалась огромная горка для катания на ватрушках, и с самой ее ледяной вершины открывался вид на замерзшую реку, через которую был перекинут хлипкий мостик, упиравшийся почему-то в решетку с надписью «Ход запрещен» (словно бы здесь ходили суда, а может быть, буква «В» просто состарилась и исчезла). А за маленькой речкой и мостиком открывался Лес.
Городской житель, Ракитский любил удобство и место отдыха – прошлой зимой – выбирал по этому критерию. Тогда он не думал про лес. Они с женой решили оставить детей и ее родителей, с которыми Ракитский и встречался-то лишь по этому поводу, и уехали на весь зимний отпуск сюда. О том, что дети остались в городе, оба скоро сильно пожалели – в их отношениях еще тогда наметился крен, и они начали ссориться, отдавая друг другу должное, видимо, за все те долгие дни, когда встречались только ночью,
сонные, в постели, и прощались чуть позже рассвета. Ракитский часто бродил один, смотрел на лес с другого берега и тосковал. Потом становилось очень холодно, он возвращался в домик, разогревал глинтвейн и тщетно пытался наладить отношения с женой. Но не получалось: что-то пошло не так, а когда – он и не заметил.
Но были и хорошие дни. Светило солнце, похрустывал снег, искрился и отражался в стильных очках жены, и она улыбалась, брала его за руку, и они бродили по тургородку, непринужденно болтая, как в год начала знакомства, обсуждая всякую ерунду, которая происходила в мире. Кидались снежками и часами проводили время на веселой горке, скатываясь на ватрушках. Накатавшись так, что сил уже не оставалось, покупали тот же глинтвейн, но уже в ресторане, зажигали свечи, смотрели в глаза друг другу, а потом переводили взгляд на окно и надолго смолкали. За окном высился лес, чернели ряды деревьев – они росли на холмистой местности, отчего лес и казался многоярусным, как назвал его, рассмешив жену, Ракитский. И над всеми этими ярусами всходила огромная полная луна.
– Какой исполинский лес, – сказала жена шутливо-устрашающим голосом.
– Пойдем, туда сходим, – предложил он неожиданно даже для себя.
– Нет, что ты! – жена рассмеялась. Глинтвейн раскрашивал их настроение в радужные, сочные цвета. Залить в него, как чернила в картридж, всю густую черноту леса было действительно отчаянным предложением. – Он нас съест.
– Пойдем утром, – предложил он и сам удивился собственной настойчивости: дался же ему этот лес!
Но утром они пошли. Пройти кратчайшей дорогой – по мостику – не представлялось возможным – вдоль противоположного берега реки тянулся решетчатый забор. Идти по заледеневшей реке жена не хотела, и они отправились на поиски обходного пути. И обходной путь действительно нашелся, но, когда вышли из тургородка, протопали по пустынной извивавшейся, как змея, дороге – казалось, они дойдут до конца и обнаружат ее голову с ядовитым языком. Но вместо этого змея через какое-то время и вовсе раздвоилась: одна ее тонкая часть, совсем затерянная под снегом дорожка струилась в сторону леса, другая, потолще, напротив, как будто убегала и от леса, и от любопытных гостей. Ракитский выдохнул – говорить на таком морозе совсем не хотелось – и махнул рукой в сторону снежного поля, которое открылось слева. Бесконечный снежный простор как будто сиял в свете зимнего солнца, а по его гладкой, нетронутой ни человеком, ни животными поверхности наверняка можно было бы скатиться, если сесть, как в детстве, на попу, до самого края земли.