Чертов мост
Шрифт:
– Туристы приволокли.
Впрочем, при лунном свете Петельников мог и не заметить. Олег шарил лучом по стенам и полу.
– Куда ж тут можно пропасть?
– спросил он, засомневавшись в рассказе Петельникова о глазе и скуле.
– Черт его знает, - задумчиво отозвался Вадим, поднял с пола сухой комочек и растер: глина, зеленая глина. Та самая, которой была запечатана бутылка.
– А это что?
– вдруг спросил его помощник и показал себе под ноги.
Линия-щель в досках пола оконтуровала четкий прямоугольник. Подпол, в доме подпол. Своим металлическим прутом Олег поддел
Фонарь вдруг погас. И в тот же миг стальной прут врезался сзади в шею капитана…
Он рухнул в подпол и потерял сознание…
Очнулся Петельников, видимо, от боли в затылке. Он ощупал себя и повертел головой - удар прута лег чуть ниже шеи и позвонков не повредил. Саднило лоб, на котором запеклось немного крови. Слегка подташнивало. Видимо, сознание он потерял, ударившись головой о стены подпола.
Тьма стояла такая, что ее хотелось разгрести руками и сделать в ней какой-нибудь серенький проход. Подвал рыли на совесть. Метра три глубиной. До люка над головой руки не дотягивались - хватали
только мрак. Забыв о брезгливости, Петельников начал шарить по каким-то стружкам и опилкам, собирая куски древесины. В углу нашел помятую жестяную канистру. Из мусора вывернул полкирпича. Несколько реек оторвал от стен, на которых когда-то держалась дощатая обшивка. И стал сооружать из всего добытого что-то вроде подставки или пирамиды. Это шаткое сооружение его выдержало, задрожав от тяжести. Он дотянулся до половиц люка, уперся в них и тут же понял, что крышку придавил такой груз, который снизу человеку не поднять. Бревнышко! Специально припасенное бревно метра на четыре. Тут и с лестницы не поднять. И все-таки он попробовал еще, напрягаясь из последних сил, пока его пирамида не рассыпалась и ноги не осели на пол. От напряжения усилилась тошнота. Кровь стучала в затылке и шее так, словно этот Олег продолжал ритмично бить своим прутом. И дрожали колени.
Петельников отдохнул. Подкоп, нужен подкоп. До моря тут недалеко - обрыв же. Найти бы консервную банку или какую-нибудь железку. Он вспомнил про спички, купленные в столовой.
Оперуполномоченный чиркнул одну и закрыл глаза - маленькое желтое пламя показалось атомной вспышкой. На второй спичке глаза привыкли. Он осмотрелся…
Мусор и пыль… Доски от стен сорваны. Ни одной железки, кроме мятой канистры. Да и не поможет тут никакая железка - подпол был выбит в серовато-зеленой глине, крепкой, как асфальт. Ее взял бы только лом, и Петельников теперь не знал, в какой стороне море.
Поджечь, поджечь мусор, куски дерева и половицы над головой - пусть горит этот дом ясным огнем… Доски выгорят, и он выйдет. Нет, не выйдет,- он сгорит первым. Скорее всего, задохнется дымом.
Стучать в половицы, пока кто-нибудь не услышит. Он схватил рейку и ударил в доски над головой, но гнилое дерево разломилось на несколько кусков. Петельников схватил вторую - она тоже обломилась еще в руках.
Тогда кричать. Он замешкался, не зная, что выкрикивать. Караул, помогите? Ему, оперуполномоченному уголовного розыска, кричать такие слова… И он заорал: «А-а-а… стараясь звуком прошибить могильные стены.
Не зная уж и зачем, он вновь зажег спичку и стал осматривать пол. Ничего. Мусор, тьма и глухие стены. Много бумажек, желтых, полуистлевших, как клочки папируса. Один, неожиданно свежий, лежал поверху. Он поднял его, чиркнул новую спичку и осмотрел. «Ава, доченька… Заточенный! Тот же почерк, тот же карандаш, что и в бутылочной записке.
Вот, значит, как. В этом доме сидел человек, который написал записку, сунул в бутылку, запечатал глиной и, видимо, незаметно швырнул меж оконных досок под обрыв. Потом его опустили в этот подпол, где он тоже пытался что-то написать, но, вероятно, не успел. «Ава, доченька…» Скорее всего помешал он, капитан, когда подошел ночью к дому. Этот человек, заточенный, стар, у него есть дочь со странным именем Ава, которая живет, видимо, в поселке. Этот человек наивен, коли полагается на такую почту
Да, но при чем тут он, Петельников? Он-то как попал в поле зрения тех, которые заточали или что там делали? Попал просто. Его запомнил тот самый глаз. Может, глаз и был Олегов? Нет, того Олега к нему подослали, чтобы убрать. И вот капитан милиции сидит в подполе…
Нелепость. Жуткая нелепость. Ему стало обидно до боли в скулах, и эта обида предательски двигалась к глазам… Что ж - смерть в подвале?
Оставалось надеяться на случай. Сюда мог забрести турист или могли переночевать отпускники. Оставалось ждать. Поэтому нужно беречь силы.
Он лег на мусор и начал слушать землю.
Больше всего он страдал от беляшей, съеденных вечером, - хотелось пить. Если он умрет, то от жажды. Болела голова и шея. Он не знал, ночь ли еще, утро или пошел второй день - часы его стояли. В темноте и тишине время словно замерло. И мерить его он мог только степенью жажды.
Видимо, он дремал. Или забывался. Тогда видел майора, который подергивал седеющие усики и повторял: «Эх, капитан… За ним, за майором, на маленьком столе стоял пузатый графин с водой. Вадим пытался его схватить, поднимал руку, но слова начальника: «Эх, капитан» - останавливали.
А майор вдруг сказал: «Эх ты, Сивый». Петельников удивился - он был темный: белая кожа и черные блестящие прямые волосы. Он удивился и открыл глаза, вперившись взглядом в темноту.
– Сивый, рви эту, - глухо сказал наверху вроде бы женский голос.
Петельников вскочил и крикнул не своим, хриплым дискантом.
– Эй, кто там!?
Наверху моментально все стихло.
– Откройте, откройте!
Быстрый звук каких-то шлепающих - босых?
– шагов пересек дом с угла на угол. Видимо, это были ребята, которых испугал его замогильный крик.
Он схватил рейку и начал стучать - дети любопытны, должны вернуться. Но рейка сразу же обломилась. Тогда он стал хватать обломки и швырять их в крышку подпола. Ноги дрожали, сверху сыпался песок, в ушах стоял гул, не хватало воздуха, а он швырял и швырял…
– Кто стучит?
– спросил звонкий голос.
– Ребята, откройте! Скорее откройте!
– Тут бревно…
– Позовите взрослых! Только не убегайте!
– Попробуем рычагом. Сивый, давай-ка, ты гантели жмешь…
Они завозились, кряхтя и поругиваясь. Видимо, не могли кайти