Дорогой длинною
Шрифт:
– Вот что, цыганка… Ты того… Не вой попусту, время-то идёт… На ногах сюда прибегла? Иль на телеге? Одна, иль со всеми вашими?
– Од-д-дна… В те-те-телеге… Чтоб тебе, вурдалак, до света…
– От, то хорошо! Эти-то двое, сама видишь, дышут ишо, так давай мы их тебе загрузим, и вези скорейча до своих, здесь напрямки можно, я короткую дорогу на Новочеркасск покажу. Авось, помогут дохтура-то. И на нас не зверись, мы ить тоже люди. Оно, конешно, срамотно бабу бить, так расстервенились, не враз собразили… А она прямо ж под палки сама кинулась и… Варька, не дослушав деда, вскочила на ноги одним прыжком и кинулась вверх по склону
Табор Варька догнала к вечеру, уже под Новочеркасском. Илья к тому времени уже стонал и шевелился, хотя и не открывал глаз, и старая Стеха уверенно сказала: "Этого сама вылечу." А Настю, которая так и не пришла в себя, отнесли в больницу, где старая сестра, покачав головой в застиранной косынке, сказала: "Красивая цыганочка… была."
– Так она умерла?!.
– рванулся Илья.
– Жива пока.
– Варька шумно высморкалась в тряпку.
– Лицо вот ей располосовали здорово. Ну, там рёбра ещё, нутро отбили… Ведь, если бы не она, мне бы тебя точно там рядом с Мотькой бросить пришлось. Она на себя много приняла, лежала на тебе, закрывала… Ты что, не помнишь ничего?
– Нет… - Илья отвёл глаза, словно в том, что он потерял тогда, в овраге, сознание, было что-то постыдное. Украдкой осмотрелся. С изумлением увидел, что табор почти пуст: лишь собаки лежали под телегами, да несколько старух, нахохлившись, как вороны, сидели у шатров. Куда-то делась даже горластая ребятня, и среди палаток стояла непривычная тишина.
– Варька, а… наши все где?
– В больнице, где ж ещё… Ждут, когда Настька очуется.
– А к ней можно?
– Не, там доктор сердитый, кричит, не пускает… Эй, ты куда?! Илья!
Стой! Упадёшь по дороге, меня Стеха убьёт! Она строго-настрого, чтобы не вставал, велела, и тряпку прикладывать… Да куда же ты верхом, безголовый?! Да меня-то подожди!
Но чубарый жеребец, которого Илья даже не потрудился заседлать, уже пылил по дороге к городу. Варька вскочила, подхватила юбку и помчалась следом.
Во дворе больницы, жёлтого, облезлого здания на окраине Новочеркасска, сидели и лежали таборные цыгане. Курили трубки, негромко разговаривали, передавали друг другу фляги с водой. Иногда то одна, то другая женщина лениво вставала и уходила за дощатую ограду, чтобы поприставать немного к проходящим мимо обывателям: вечером, хочешь-не хочешь, нужно было кормить семью. Вдалеке торчали несколько зевак: горожанам было любопытно, с какой стати целый табор расселся в больничном дворе и четвёртые сутки отлучается только на ночь. Иногда через двор пробегала озабоченная сестра в сером переднике, и цыганки, вскочив, гуртом кидались к ней:
– Ну что, брильянтовая, аметистовая, раззолоченная, что?! Как там наша?
– Да ничего!
– сердито отмахивалась сестра.
– Налетели, вороны! Не опамятовалась ещё! Вечером доктор приедет, всё скажет!
Когда за
– О, Смоляко! Глядите - Смоляко!
– А утром ещё телом недвижным лежал, хоть в гроб клади!
– И семь пуль заговорённых его не возьмут! Стеха, гляди, а?!
– Ну, гляжу. Чего хорошего-то?
– старая Стеха не спеша подошла к Илье, спрыгнувшему с жеребца и тут же прислонившемуся к забору.
– Чяво, ты в своём уме, аль нет? Я из-за тебя четвёртую ночь толком не сплю, а ты все мои мученья на ветер пускаешь?! Ну чего ты верхи взгромоздился-то? Куда тебя нелёгкая понесла?!
– Как Настя, Стеха?
– хрипло спросил Илья. Отчаянно болело всё тело, но по лицам цыган он видел: непоправимого ещё не произошло.
– Как, как… Не в себе пока. Вот, доктора ждём. Да ты ложись, дурная голова, что ты, Настьке поможешь, что ли, если будешь тут посредь двора пугалом торчать? Эй, чяялэ, дайте ему подушку какую не то…
– Обойдусь.
– Илья сел на землю, обхватив колени руками. Потом, покосившись по сторонам, всё-таки лёг. Голова болела, кружилась, подступала тошнота, перед зажмуренными глазами плавали расходящиеся зелёные пятна, и, когда Стеха, ворча под нос, сунула ему под голову свёрнутую подушку, он не стал спорить.
Через полчаса прибежала запыхавшаяся, растрёпанная Варька, которая сначала долго кричала на растянувшегося на траве Илью, потом уговаривала его вернуться в табор, потом плакала, потом снова ругалась, призывая в помощь всех святых, потом поняла, что брат её не слушает, села в пыль и с новой силой залилась слезами. Старая Стеха начала уговаривать её, а Илья даже не поднял головы. Варькины причитания доносились до него словно сквозь пуховую перину, он почти не понимал того, что говорит сестра, потому что в голове, заглушая Варькины вопли, тяжёлым маятником билось одно:
Настя… Настя… Настя… К вечеру приехал худой, вихрастый, морщинистый, похожий на студентаперестарка доктор, отмахнулся от насевших на него цыганок, как от мух, и быстро убежал внутрь здания. Женщины разочарованно вернулись на насиженные места.
– Всё равно ничего не скажет, дух нечистый… надо уходить, ромалэ. Завтра опять придём. Варька, ты идёшь? Илья, вставай!
– Идите.
– не двигаясь, сказал Илья.
– Я тут останусь.
– Ты что, дурной! Выгонят же всё равно!
– Пусть попробуют.
– Стеха, скажи ему!
– взмолилась было Варька, но старуха только покачала головой и сунула в рот чубук изогнутой трубки.
– А… Нет ума рожёного, не будет и учёного. Оставь его, девочка, идём.
– Нет уж, я тогда тоже останусь.
– сквозь зубы сказала Варька и решительно уселась рядом с братом.
Час спустя, уже в сумерках, несколько сестёр под командованием надсадно кашляющего старика-сторожа в самом деле попытались было выставить их, но Илья даже глаз не открыл, а Варька подняла такой крик, объясняя, что у неё там "безо всяких чувствий" лежит сестра и что она шагу с этого двора не сделает, хоть её убей, что отступился даже сторож: