Лабиринт памяти
Шрифт:
Драко запрокинул голову на спинку кресла и устало вздохнул. Он в который раз попытался представить, как бы всё сложилось, не зайди Поттер в комнату в тот момент. Вероятно, у Драко был бы самый лучший секс в жизни, а потом… Что? Общались бы они с Грейнджер как прежде, или их отношения как-то изменились бы? Встречались бы они снова, спали бы вместе или, наоборот, предпочли бы сделать вид, что всё произошедшее — ошибка? А может, всё обернулось бы совсем иначе, например, как если бы Грейнджер по-настоящему возненавидела его за то, что по его вине окончательно потеряла рассудок, а он этим воспользовался?! Драко этого не знал. Но зато
Внезапно перед глазами Драко вновь пронеслось воспоминание о том, как посмотрела на него Грейнджер, услышав слова Блейза об Эл, а следом всплыло и другое — как она на него не посмотрела, прежде чем уйти из комнаты. И это лучше всего прочего говорило Драко о том, что вряд ли после произошедшего она ждала его с распростёртыми объятиями на пороге. Скорее всего, она не хотела его видеть вообще.
Но он хотел. И пришёл бы, точно пришёл, наплевав на то, что это, определённо, было бы проявлением высочайшего эгоизма с его стороны. И единственным, что его сдержало тогда и сдерживало до сих пор в мгновения этих безумных порывов увидеть Грейнджер, было письмо. В сущности, оно стало необходимым лекарством от наваждения по имени Гермиона. Но надолго ли?
Рядом что-то зашелестело. Драко открыл глаза и увидел на столике справа от себя знакомый конверт со знаком «Магнолии». Первой мыслью было не открывать его, сделать вид, что он не заметил, но всё же интерес победил, и в следующую минуту Драко прочитал послание.
Лучше бы он этого не делал.
Ведь способа оградить себя от злых шуток «Магнолии» у него не было до сих пор.
*
— Неужели нас всех пригласили? — Рон по-прежнему с подозрением сравнивал содержимое трёх разложенных на столе писем. — Гермиона, ты уверена, что в твоём приглашении текст такой же?
— Да, уверена, — в который раз утвердительно ответила она. — Я уже говорила: нет ничего удивительного в том, что всех пригласили на танцевальный урок, посвящённый подготовке к балу-маскараду.
— Ненавижу танцы, — неприязненно буркнул Рон и скрестил руки на груди.
— И тем не менее тебе придётся пойти. Ты же знаешь правила «Магнолии», — вздохнула она, с тоской посмотрев на письма: ей и самой меньше всего на свете сейчас хотелось вновь оказаться на танцевальном паркете.
— Ненавижу «Магнолию», — упрямо продолжал Рон, смотря на Гермиону так, словно это она во всём виновата.
— Ради Мерлина, Рон, заткнись, — закатив глаза, бросила ему Джинни. — Это не самое худшее, что могло произойти. Подумаешь, потопчешься час вместе с нами на паркете и пойдёшь заниматься своими делами. К тому же не ты ли когда-то кричал, что хочешь танцевать с Гермионой?
— Вообще-то я это говорил ради того, чтобы избавить её от общества Малфоя! — покраснев, горячо произнёс Рон.
— Жаль, не вышло, — как бы между прочим бросил Гарри и вновь уткнулся взглядом в газету, сжав её в руках чересчур сильно.
Гермиона вздохнула. Все прошедшие после того жуткого события дни Гарри, как и прежде, не разговаривал с ней, пресекая любые попытки объясниться с её стороны. И, хотя в присутствии Рона он худо-бедно поддерживал иллюзию, что всё в порядке, всё же периодически с укором кидал двусмысленные фразы, на которые Рон, к счастью, не обращал особого внимания.
И это было больно, хоть и справедливо.
— Как он? — устало спросила Гермиона по пути к главному пляжу, где, к её удивлению, должна была состояться репетиция.
— Уже лучше, но… — уклончиво ответила Джинни и грустно посмотрела на идущего впереди Гарри, который молча слушал эмоциональную болтовню Рона. — Ему нужно время.
— Я понимаю, — Гермиона проследила за её взглядом и вздохнула. — Понимаю.
У Гарри было несколько причин, по которым он имел полное право ещё долго с ней не разговаривать: во-первых, ложь, которой она покрывала свои отношения с Малфоем, а во-вторых — сами эти отношения с Драко. При воспоминании о нём сердце мучительно сжалось: ведь, скорее всего, сегодня ей предстоит увидеть его в паре с Элисой, и Гермиона очень надеялась, что это будет не слишком больно. Хотя — кого она обманывает! — она была уверена, что будет больно, возможно, даже сильнее, чем когда-либо.
За все эти дни ей удалось немного унять острое чувство разочарования в их несложившихся отношениях, которые, подобно фениксу, ярко разгорелись, опалив их огнём страсти, а потом обратились пеплом, не оставив никаких надежд на будущее. И поэтому Гермиона знала, что в миг, когда она увидит Драко с Элисой — живое воплощение причины её внутренней агонии, ей предстоит испытать все горькие, разъедающие её эмоции с новой силой. И сейчас, пожалуй, она была как никогда рада, что в это время её друзья будут рядом.
Ещё издалека Гермиона заметила, что над территорией главного пляжа раскинулся большой белоснежный шатёр, подсвеченный сотнями мелких огоньков, и она была уверена, что песок внутри него трансфигурировали в блестящий танцевальный паркет. Её губы невольно тронула грустная улыбка, когда она вспомнила, как искусно Драко превращал их маленький пляж в прекраснейшее место для репетиций. Сразу захотелось отмотать пленку времени, вернуться в те дни, когда они так самозабвенно готовились к выступлению и постепенно делали шаги навстречу друг другу. Но, конечно, это невозможно, да и, если бы было возможно, стало бы только больней: как ни крути, настоящее с его жуткой неизбежностью явно весомее прошлого с его горько-сладкими моментами истинного, но краткосрочного счастья.
До входа в шатёр оставалось всего несколько метров, и внезапно Гермиона почувствовала, как от кончиков пальцев по всему телу начало расползаться противное, ноющее чувство страха, смешанного с волнением. Ей захотелось резко развернуться и убежать, в этот миг она себе напоминала животное, которое идет на заклание, будучи не в силах противиться этому.
Конечно, покинуть курорт раньше времени, ослушавшись веления «Магнолии», было бы хоть и просто, но абсолютно эгоистично по отношению к друзьям. Благо, осталось потерпеть всего несколько дней, и она, наконец-то, окажется дома, подальше от этого странного курорта с его по-настоящему жутким чувством юмора.