Легче воспринимай жизнь
Шрифт:
— Ей до боли хочется, чтоб ее пригласили… Или я вмешиваюсь не в свои дела?
Йонас открыл окно автомобиля:
— Однако мы с вами как следует не знакомы, хотя живете в моем приходе уже месяца два, если не ошибаюсь. Придите, прошу, утречком в амбулаторию как-нибудь на осмотр и принесите с собой, что полагается.
— А что полагается принести? — вздрогнула она.
— Анализы.
Женщина ушла к дому, и Пранас дважды взглянул в заднее стекло, удивляясь, как долго она открывает и никак не может открыть двери зеленого домика с палисадником увядших осенних цветов под окном.
— Доктор, ну и даешь.
— Что даю?.. Слово «анализ», наверно,
— Ладно, — Пранас убрал кассету из магнитофона, — ты только не принимай старую позу, что ты один живешь реальной живой жизнью, а остальные, кто не медики, это фантазеры, политики — недотепы эдакие.
— Это не я говорю, это ты сказал…
Так они подъехали к дому, где в открытом окне на втором этаже виднелась голова матери.
— Вот и она, — сказал Пранас и, было видно, вдруг расслабился. — Я ее вот так помню — всегда в окне.
— В багажнике, на ящике с водкой, лежат цветы. Ей будет приятно увидеть, как сын входит с цветами в дом… А вот это восемь метров ситца в красный горошек для занавесок в кухню. Это она сама просила. А это — таблетки для папаши, они у него кончились, он знает, что с ними делать.
Женщина в окне второго этажа кротко помахала рукой. Не нужно было быть дальнозорким, чтоб угадать слезы на улыбающемся лице. Пранас достал из багажника цветы и стыдливо понес в дом, пряча за спиной. В этом была известная уловка, потому как нельзя было их не заметить, глядя оттуда, из верхнего окна.
Папаша брился старой электрической бритвой. Был не одет. На стульчике висела белая сорочка и лежали узкие брюки. Из кухни доносился голос матери:
— ….Ты знаешь, я не могу спать при закрытых окнах, а отец боится сквозняка, потому как, ты знаешь, простыть для него — смерти подобно. Значит, надо топить и летом… Тут начались проблемы. Вода теплая не поднимается до второго этажа, что-то там стало, и все! Топим и без толку, радиаторы холодные. Отец прочел в своем журнале, нужен электрический насос. Насоса такого нет и нынче нигде не изготовляют. Говорит, не будет насоса — катастрофа! Замерзнем — похоронят… Тогда произошло маленькое чудо благодаря доктору и благодаря президенту — они нашли в каком-то сарае насос, не электрический, правда, но все стало слава богу…
Отец засмеялся и продул бритву.
— Ни в чем женщина уже не ориентируется, а бубнит, бубнит, бубнит. Катастрофа неотвратима, потому что все прогнило. Нам дано только есть и ждать, — сказал он, но его никто не слышал, и отец улыбнулся. Лезвие, сколько его ни точи, не брало седой щетины в складках исхудавшего лица.
Мать тем временем давно уже говорила о другом:
— Мы здесь прекрасно обходимся вдвоем. Отец доит корову, ходит в магазин, теперь две недели он температурит, тогда доктор приносит что-нибудь или сестричка его. Я готовлю еду, отец моет посуду, потому как настоюсь на ногах вволю, пока приготовлю. Господи, вся беда в ногах. Были бы у меня ноги, никто не услышал бы от меня ни слова. Какая-то зависть грызет, смотрю часами и окно, думаю про тебя, про твое детство и про свое детство, а за окном весь поселок идет, бежит, будто хотят сказать тебе: вот наши ноги! Болезнь это уже, знаешь?
Пранас чистил рыбу, мать сидя резала лук и от этого плакала. Пранас сказал:
— Ты только про это думаешь, оттого и образы.
— Я не только про это думаю, но десять лет уже после аварии, как я не выхожу из дому. Раньше, пока отец еще мог водить машину, иногда вывозил меня в лес, к озеру, а теперь четыре стены и окно… и никуда… (Мам!) Десять лет тюрьмы! (Мам!) Столько дают за убийство человека, а я за что? С луком покончили, наплакались… Прости, что не успел приехать и сразу тебя поставила за плиту, я не лентяйничала, у меня наготовлено всякой всячины, как на пасху, но ты сам захотел рыбу. Скажи «да».
— Я сам захотел. Давно не ел рыбу и уже не помню, когда ее чистил… Насколько же рыба благороднее той же свинины или бычка, — Пранас попытался перевести разговор в кулинарное русло.
— Не будем хулить мясо, — сказала мать, наливая в сковороду масло, — оно этого не заслужило, а отец мяса уже не ест, не может или не хочет, он все вычитывает про здоровье, что можно и чего не следует, что помогает и что полезно, он знает столько про медицину, что иногда я пугаюсь, а про рак у него целая библиотечка…
Пранас сделал предупредительный знак, но мать отмахнулась.
— Да нет у него рака, пройденный это у нас этап, — сказала она на выдохе, понизив голос. — У нас теперь на повестке дня катастрофа, воспаление легких, атеросклероз и старая его идефикс, которая временами становится нестерпимой, — долголетие…
— Как тебе показался материал для занавесок? — спросил Пранас.
Мать поняла его попытку с первого раза, носком ботинка бить ее по ноге ие было нужды. Засмеялась.
— Не совсем то, что я хотела, но я не знаю, чем нынче в магазинах торгуют, узница я. как выше было сказано… Он бреется… Другой раз повторяешь и повторяешь, пока услышит, сначала думала, что не понимает или разговаривать не хочет. Все будет хорошо. У меня есть проект перестройки первого этажа. Нужно, конечно, время. И твои силы… Отец переживает твой приезд.
— Я тоже переживаю.
— Это другое. Не знаю, как объяснить, сама не понимаю, он все переспрашивает: правда, что ты останешься теперь здесь жить, как надолго? Говорю, ну, может быть, на год, откуда мне знать? Приезжает домой хозяин, молодой мужчина, и, слава богу, нам, старикам, будет легче, а он мне говорит: меня отправляйте в приют для престарелых, я уже не годен на жизнь… Сколько у него сил? Но он все двигается, двигается, прикручивает, откручивает. Ему кажется, что весь дом стоит на нем по-прежнему, не будет его, и — все! А живем мы больше помощью твоего доктора и, к слову, вниманием президента, но все это иногда трудно принимать со спокойным сердцем, становится похоже на «армию спасения», на милостыню, — голос ее не дрогнул, но, не без усилии воли, она позволила себе только кашлянуть, прочищая горло. — У президента сегодня бал, жена его приходила утром, принесла вот этих карпов, болтушка милая, детей бог не дал, тысяча проблем от этого у женщин, спрашивала, правда ли, что ты сегодня приедешь, я ей сказала, что да, и намекнула, что у нас сегодня тоже бал. Думаю, что она поняла, хотя видит и слышит она только себя одну. Ты не убежишь сегодня к ним?
— Нужно обновить немного мебель, — сказал Пранас, — на первом этаже — там просто рухлядь.
— Ты только меня не кори, — сказала мать. — Я сама ничего не могу сделать. Могу только дать деньги. Конечно, ты должен иметь условия и уют, чтобы мог работать. Иначе ты сбежишь при первой оказии. Знаешь, милый гость, рыба уже созрела для сковородки. Открой окно. Мне нечем дышать…
Мимо кухни прошел отец в белой сорочке и направился к лестнице.
— Куда ты, отец, в белой сорочке? — крикнула мать.