Мечом раздвину рубежи
Шрифт:
— Тебе известно о библиотеке князя Аскольда? — удивилась Ольга. — Откуда? И отчего тебя это интересует?
— Я христианин, и мне небезразлична жизнь и судьба первого из киевских князей, принявших веру Христа. Что привело его к нашей вере, что заставило сделать окончательный выбор в решении отречься от язычества? Разве не важно знать сие мне, пастырю киевских христиан?
— Тебе удалось ответить на свои вопросы?
— Да.
— Что же заставило русского князя, внука Перуна, предать веру предков?
— Разочарование в языческих богах и проникновение в суть христианства. Однако для этого нужно было быть таким, как князь Аскольд, — умным, смелым, не скованным в мыслях, решительным в поступках. Он, как и ты,
— Но разве меньше знаний было у его брата князя Дира? Или у князя Олега, коего уже при жизни нарекли Вещим? Отчего же они сохранили верность старым богам?
— Знание — это оружие, которое человек может направить в любую сторону. Князья Дир и Олег тоже многое знали о Византии и христианстве, но разве пытались проникнуть в державное устройство страны-соседки, понять сокровенную сущность учения Христа? Нет, ибо видели в империи и христианстве своих врагов, а князь Аскольд осмелился взглянуть на них другими глазами — глазами если не друга, то хотя бы постороннего, непредвзятого человека. Ему открылось столь много неведомого прежде, что он осудил свои многолетние заблуждения и принял истинную веру. Оттого, что ты стоишь на пути князя Аскольда, ведущем к познанию истины, я решил подойти сегодня к тебе.
— Ты хочешь сказать, что я тоже способна предать веру предков? — повышая голос, гневно спросила Ольга.
— Отнюдь, — успокоил ее Григорий. — Я имел в виду совсем другое. Ты умна, как князь Аскольд, читаешь те же книги, что он, ты женщина и не питаешь личной ненависти к христианству, как русичи-воины, встречавшиеся с ромеями на полях брани. Поэтому именно ты, великая княгиня, можешь понять нас, христиан, и меня, их киевского пастыря, точно так хорошо, как князь Аскольд.
— Понять? В чем?
— В том, что киевские христиане не враги Руси. Русь может враждовать с христианской Византией, другими христианскими державами и их владыками, но не с нами, ее жителями-христианами. Этого не могли понять предыдущие князья, может, сие поймешь ты и сможешь убедить в этом своего мужа.
Ольга рассмеялась.
— Думаешь, кому-то удастся убедить князя Игоря в том. что христиане его друзья? А может, заодно признать друзьями Руси и хазар-иудеев? Тогда отчего Русь постоянно вынуждена защищаться от них, отчего на ее рубежах из года в год льется русская кровь? Нет, в доброжелательность к Руси Византии и Хазарии не верю даже я, женщина, а потому не собираюсь убеждать в сей нелепице великого князя.
— Я говорю не о любви Византии к Руси, а о том, что на ней вполне допустимо мирное соседство христиан и язычников, одинаково подданных великого князя. Отчего русичи-христиане должны отвечать за деяния императоров Нового Рима, германских королей, польских князей? Ведь русичи-христиане зачастую даже не видели их в глаза, их нога никогда не ступала на землю христианских держав. Не согласна со мной? — спросил Григорий, заметив в глазах собеседницы насмешливый блеск.
— Нет. Убеждена, что сейчас христианский Новый Рим желает разгрома войск моего мужа, равно как и поражения другого своего врага, Хазарии, от асиев, печенегов и гузов. Так почему иного должны хотеть и другие христиане, будь они даже русичами или хазарами по крови? Ведь для вас земная жизнь — всего краткий миг, а вечно жить вы собираетесь на Небе, подле своего Христа. Для вас родная земля, родной народ — ничто, для вас главное — принадлежность к вашей вере. Разве не ваши боги изрекли, что для них нет ни эллина, ни иудея? А значит, и русича, хазарина, печенега. Вы, христиане, служите только своему Богу, и никому более.
— Ошибаешься, великая княгиня. Разве ты не слышала или не читала, что наша вера гласит: всякая власть от Бога. Всякая!
— Я действительно хотела бы знать это. Ибо то, что услышала от тебя, никогда не говорится без умысла.
— Мой умысел прост — я хочу убедить тебя, что христиане-русичи не враги киевским князьям. Пусть враждуют Русь и Византия — русичи-христиане верны родной земле и своему великому князю. Ты сказала, что мы, русичи-христиане, должны желать поражения войску твоего мужа, ибо Русь — извечный недруг христианской Византии. В таком случае я, пастырь киевских христиан, должен быть на стороне того, кто давно мечтает об ослаблении власти киевских князей. А я, наоборот, пришел предостеречь тебя от его возможных козней, поскольку нам, христианам, нужны покой и мир на Русской земле, дружба и понимание между живущими на ней племенами и верованиями, существующими на ней. Ежели я был бы врагом Руси или ее великого князя, разве открыл бы я перед тобой душу, дав понять, что твои тайные помыслы ведомы еще одному человеку, готовому помочь тебе во имя спокойствия на Руси.
— Ты хочешь помочь мне? В чем? — притворилась удивленной Ольга.
— В том, что удручало тебя после разговора с воеводой Свенельдом. Человеком, которого прежде опасался князь Олег, а теперь великий князь Игорь и ты.
— Великий князь опасается своего воеводы? Отчего бы это? Священник усмехнулся, снова взглянул на солнце.
— Великая княгиня, если я сегодня открыл душу, ты этого не сделала. Значит, еще не поверила, что я тебе друг. Когда поверишь, мы продолжим сегодняшний разговор; думаю, он будет и о воеводе Свенельде. А сейчас я должен покинуть тебя — паства ждет меня к вечерней молитве. До новой встречи, великая княгиня… ежели пожелаешь ее.
Григорий опустил голову в поклоне и направился к тропе.
Ладья мерно покачивалась на слабой, мелкой волне, солнце приятно припекало спину, и Игорь с трудом сдерживал желание закрыть глаза и не слушать голосов сидевших перед ним воевод и ярлов. Однако делать этого ни в коем случае было нельзя — участники воеводской рады должны были думать, что великий князь внимательно слушает каждого из них и в своем окончательном решении обязательно учтет его мнение.
Как бы не так! Если до Таматархи мысли Игоря были заняты вопросом, на кого обрушить свой удар — на Хазарию или на берега Хвалынского моря, то после Итиль-кела он обдумывал другое — как лучше использовать силы своего войска и способности его военачальников для достижения наибольшего успеха. Своего успеха! Ибо у каждого, кто принимал сейчас участие в раде, было собственное понятие об успехе и неудаче похода. Для викингов мерилом будет служить доставшаяся им добыча, для русских князей и воевод к ней прибавляется заслуженная ими в боях слава, ну и для молодых военачальников, как тысяцкий Олег или сотник Микула, вполне достаточно просто славы и княжьей похвалы. Особняком стояли трое — главный воевода Асмус, полоцкий князь Лют и древлянский воевода Бразд, взаимоотношения которых с великим князем или Киевом были намного сложнее. Однако Игорь не собирался ни уделять им излишнего внимания, ни тем более поступать согласно их советам и пожеланиям. Он намерен вершить в походе собственную волю, а удел всех остальных участников, кем бы они ни были, послушно следовать ей! Следовать, а не давать великому князю советы или вносить свои поправки в его планы! К безоговорочному послушанию воле великого князя он приучит вначале участников этого похода, а затем всю Русь. Так было при его предшественнике Олеге, так будет при нем!…