Нулевой километр
Шрифт:
– Давай ему на полу постелем?
Отлично! Это ее хобби науськивать окружающих на глупости?
– А когда этот… — вовремя осекаюсь, вспоминая, что передо мной школьница и нецензурной брани в ее детстве и без меня предостаточно, — когда Голубев утром заглянет, сказать, что до брака у нас целибат? Иди-ка ты, Ленка, Богдана корми. Дальше я уж как-нибудь без тебя разберусь…
Мне бы хоть чуточку одиночества, хоть минутку побыть наедине со своими мыслями. Их срочно нужно привести в порядок, разложить по полочкам, отсеять ненужные и тогда, даю голову на отсечение, выход
***
Ладно, в этом нет ничего криминального. Я ведь не невинная дева, что прежде мужчин не видела! И это лишь совместный сон, без всяких объятий, страстных поцелуев и разговоров о любви!
Поправляю свою просторную футболку, затягивая потуже пижамные штаны, и, набрав в грудь побольше воздуха, переступаю порог зала.
Свет не горит, но отблесков уличных фонарей, гуляющих по стенам, вполне достаточно, чтобы разглядеть мужчину, усевшегося на краешек расправленного дивана. Да уж, ребята потрудились на славу – даже белье заменили, чтобы их защитник хорошо выспался.
– И как долго нам разыгрывать этот спектакль? – все в Максиме выдает напряжение: ноги в широко расставлены, локти опираются на колени, голову склонил так низко, что мне не разглядеть выражения его лица. Впрочем, а надо ли? И так понятно, что ничего хорошего эта темень от меня не скрывает.
Обхожу Бирюкова и нервно дергаю полупрозрачные занавески, прекрасно зная, что никакой преграды для пробуждающегося солнца они не представляют. Это скорее ритуал, без которого я не смогу заснуть, так что, одолев эти чертовы шторы, я с облегчением выдыхаю и разворачиваюсь к застывшему в ожидании «жениху».
– Не знаю, – к чему врать, если в последнее время, все идет наперекосяк? Чтобы я не делала, со всех сторон на меня ссыплются неудачи.
– День, может два, или … Черт его знает.
– И в чем смысл, Юля? Для чего весь этот маскарад, если этим ты только оттягиваешь неизбежное? – теперь он смотрит прямо на меня. Изучает мое лицо, ни разу не опустив взгляд ниже, туда, где испуганной птицей трепыхается сердце. – Ты все равно уедешь. А он все равно останется.
Звучит как приговор. И от мысли, что его рано или поздно приведут в исполнение, я до боли закусываю губу – уж лучше покалывание на коже, чем острый болезненный укол прямо в грудь. Сглатываю ком в горле, и задираю голову к потолку, не желая оплакивать неотвратимое на глазах невольного соучастника нашего обмана.
– Для чего эта война, если ты все равно проиграешь? Да проживи я с вами год – никаких выводов он не сделает, уж поверь мне.
Не хочу! Не хочу слышать то, что мне и так ясно. Поэтому, молча, занимаю свое место на стареньком диване, устраиваясь как можно дальше от Макса, что, кажется, собрался просидеть так всю ночь.
Жмурюсь, ощущая, как одинокая слеза полосует щеку, и натягиваю одеяло до подбородка. Хотя, в этом нет никакой нужды – моей боли он все равно не увидит.
– Ложись, – обернется на мой хриплый голос и с тяжким вздохом устроится рядом.
Прав он во всем: мы даже количеством Жору никогда не возьмем. В очередной раз останемся в дураках, пусть и отвоевав квадратные метры, в то время как он вновь выйдет победителем – Голубев
– Никогда не задумывался, почему за эти три дня я лишь однажды маму навестила? Почему никого из них не водила к ней в палату? Ведь это логично, верно? Навещать приболевшую мать? Носить ей фрукты, лекарства, журналы, в конце концов.
Прочищаю горло, усмехаясь собственной откровенности, и решаю не продолжать, когда ответом на мой вопрос служит тишина, нарушаемая лишь позвякиванием кастрюль на кухне. С чего решила, что его это волнует?
– Почему? – спустя пару минут, поворачиваюсь на его голос, и ощущаю, как трясется диван под крупным телом Бирюкова, что, кажется, не против перелечь на другой бок, так, чтоб лицом к лицу… Спокойный, расслабленный, подложил руку под голову и внимательно меня изучает, давая время решить, хочу ли я продолжить.
– Он их лупит, – моргаю, сбрасывая оцепенение, и отвожу взгляд в сторону. – Без всякого повода. Когда Ярику было лет девять, он за невымытую тарелку его так покалечил, что парень неделю хромал.
– Жора так болеет за чистоту?
– Скорее за силовое воздействие на всех, кто окажется слабее. Бьет всем, что под руку попадется: ремнем, скрученным полотенцем, проводом от кипятильника. Бьет, а Лида молчит, называя все это воспитанием. А так не должно быть, Бирюков. Она должна за них глотки перегрызать… А ты говоришь – уйти. Чем я тогда лучше? Кто им тогда поможет, если родной матери дела нет?
Горько усмехаюсь и откидываюсь на спину, теперь разглядывая паутинку из трещин на беленом потолке.
– За них никто никогда не заступался, ведь Лиде не хватило ума объяснить своему мужу, что за все эти издевательства он может и сам пострадать.
– И ты веришь, что намни я ему бока, он пересмотрит свои взгляды на жизнь?
– Нет, – прикрываю глаза ладонью и яростно качаю головой, ведь жить в мире иллюзий я никогда не умела. Реалистка, поэтому и вырвалась из этой трясины. – Знаю, что все останется как прежде. Просто… Пусть хоть чуть-чуть поживут как нормальные дети, зная, что просто так их гонять никто не станет. А эта сволочь хотя бы один день побудет в их шкуре.
Признаюсь, ощущая жар смущения на коже, ведь обнажать душу перед посторонними не в моих правилах, а Максим не произносит ни слова, долго, уж слишком долго рассматривая изуродованную трещинами побелку. Считает меня сумасшедшей? Плевать, когда мне требовалось чужое одобрение? Тем более что я и сама не уверена в своей адекватности – чем дольше я нахожусь с семьей, тем чаще ловлю себя на мысли, что начинаю к ним привыкать.
Глава 23
Ее волосы разметались по подушке. Мягкие, как невесомый шелк, что струится сквозь пальцы и, покидая ладонь, манит вновь к нему прикоснуться. Я делаю именно это: веду по густой пряди, и, спохватившись, одергиваю руку, едва обладательница густой копны цвета темного шоколада переворачивается на другой бок, оказываясь лицом ко мне.