О теории прозы
Шрифт:
Иная и новая стадия познания.
Переселение народов и есть создание нового человека, и оно одновременно есть переселение культур.
В русском фольклоре есть баллада о рязаночке.
Рязаночка поет над малым ребенком:
«Ты по батюшке злой татарчонок,
Ты по матушке милый внучонок».
Ведь Сибирь населена не какими-то там татарами, а огромными разноплеменными народами; вот предлог для мысли.
Когда татары пришли на Русь, то уже тогда по холмам и в чистом поле стояли скуластые каменные бабы,
А скифы были в том числе воинами, дворцовой стражей при дворе итальянских королей.
Народы переселяются, как бы ходят друг другу в гости за солью и за спичками.
И если говорить о дальних временах, о народах, то это губы, которые еще не умели говорить друг с другом.
Марко Поло рассказывал про Крым, что там в каждом замке говорят на другом языке.
Есть хлеб.
Есть соль.
Есть зима, весна. Похищение женщин.
Вот вода, которая поднимается пластами – то, что называется кипит.
И для того чтобы закончить мысль, связать разноцветные нити, скажу, что войлок есть подобие сена, поэтому вполне последовательно азиатская бумага родилась рядом с войлоком.
Пергамент родился в других пространствах и в другой культуре обращения с животными, сопредельными человеку.
Бессмертная жизнь новелл и романов в разнообразии условий возникновения, в разных условиях пространств возникновения и времени их возникновения.
Достоевский сравнил храбрость Дон Кихота с храбростью русской революции. Книга «Дон Кихот» так велика, она отличалась от остальных книг времени.
От большинства книг – не только началом, но и концом, она отличалась своей походкой, отличалась возможностью для героя воскресать.
Смерть необходима для жизни. Она необходима для простора жизни.
Но, кроме того, мы очищаем время своим нетерпением. Мы ощущаем утомление обычным, потому что утомление слепит глаза.
Дон Кихот был закопан в могилу. Люди писали эпитафии ему и его коню.
Они оплакивали великую смерть, а надо было радоваться великой жизни.
Великая жизнь часто начинается с шутки, с пародии. И, может быть, миллионы лет тому назад наши предки в темных пещерах писали на стенах первые изображения, не только прославляющие то, что существует, но призывающие создавать нечто новое.
С травой, с землей, со зверями дальнего нового мира и с населением этого мира – люди, открывшие его, поступили с неосторожной невнимательностью.
Может быть, потому, что они не пародировали Новый Свет.
Сервантес разрешил своему герою умереть, а герой пересилил даже своего создателя. Он живет вечно. Весь роман – это история роста одного человека, рост понимания мира. Это история нового метода борьбы с непонятным или незнаемым, история отвергнутой борьбы с невежеством и глупостью.
Христофор Колумб наткнулся на берег Новой Земли, но самое замечательное в его подвиге то, что он всегда верил прежде всего сам в себя.
Вот прекрасный пример бессмертия удачи. Сервантес научил людей обновляться так, как деревья и травы обновляют себя, отодвигая от себя достигнутое.
– Кто научил? – спрашивают меня.
– Сервантес.
– Сервантес или Колумб? Мы ведь только что о Колумбе говорили.
Пишите...
...Сервантес, Дон Кихот и Колумб – научили...
Точное пересказывание иногда бывает пародией.
Пересказывание чужого рассказа или стихотворения иногда является враждебной критикой, изображением возможности, оскорбительности существования такого восприятия.
Так пишут внутренние рецензии в издательстве.
Толстой отрицает творчество Шекспира. Делает это через точный рассказ о том, что пишет Шекспир, но подставляет слова одного времени, одного понимания предмета в другое время.
Но если показать пьесу Толстого на сцене и рассказать то, что он хотел сказать нашим современным языком, то получится такая же пародия, как и толстовское переложение Шекспира.
Описание в литературном произведении может быть прочитано и произвести впечатление только тогда, когда нам подсказал автор, для кого это сделано, кто смотрит. Процитировать хороший текст очень часто значит скомпрометировать его. Описывая жизнь, мы непременно вкладываем в нее свое видение.
Можно сказать иначе.
Наше видение мира, вещи – и есть наше мировоззрение.
Это две картины, повешенные рядом.
Автопортрет в зеркале.
У Гоголя есть строки необыкновенной удачи.
Чичиков читает списки купленных мертвых душ, и он их начинает оценивать как живых людей с трагической судьбой.
Еще Белинский заметил, что такое описание как бы превышает возможности Чичикова.
Эта высокая линия, высокое звучание дойдет до конца, как бы заключится в себе, когда бричка с Чичиковым превращается в какой-то самолет, летающий еще с былинных времен.
Это высоко, как сумасшествие.
Полет напоминает бред героя «Записок сумасшедшего». Героя осмеянного, осмеянного даже сторожами передней.
Весь кусок начинается словами: «Спасите меня, возьмите меня... Дайте мне тройку, быструю, как ветер...»
Великие вещи по-разному показывают человека.
Они похожи на гениальную скульптуру, на небывалый памятник, который можно смотреть с любой точки зрения.
Он всюду равно прекрасен.
Причем разноувиден.
Создается великий показ мира. Переосмысление мира.
Земной шар как будто перестает вращаться на той оси, которую мы не знаем, не видим, но которая существует.