Орнамент
Шрифт:
— Хоть бы не рассказывал, — заметила Эва.
— Не смеши! У нее же ничего такого нет. Привыкла плакать, вот и плачет. А мне все время это слушать? У нее ни на что сил нет. Даже сесть не может. Когда хочет сесть, всегда меня зовет, чтобы я подошел помочь. А сегодня и без меня села, потому что разозлилась и хотела эту картошку мне назад кинуть.
— Бесстыжие твои глаза! — вскрикнула старушка и, позабывшись или словно желая подтвердить слова Рудо, приподнялась, а потом всем телом перекинулась вперед. По обе стороны ее лица свисали седые космы, глаза горели злобой, губы искривились, и из ее уст полился поток ядовитых слов и ругательств.
— И кто тут бесстыжий! — он глянул на мать, ожидая продолжения, потом сел за стол и стал поигрывать хлопушкой.
Старушка снова расплакалась. Эва наклонилась к ней, погладила по волосам, а потом осторожно повалила на подушку.
Я по-прежнему стоял в дверях, некому было предложить мне сесть. Не зная, как вести себя при таком
Немного успокоившись, старуха снова приподняла голову, посмотрела на меня и спросила: — Эвочка, а кто этот человек?
Рудо направил в ее сторону хлопушку и слегка погрозил ею.
— Это мой приятель, — отвечала Эва.
Потом Рудо жестом пригласил меня присесть и не обращать внимания на старуху. Я сел.
Рудо чувствовал себя неловко, и все время оборачивался ко мне, словно стыдясь за свою мать или ожидая поддержки. Когда ему уже стало невмоготу, он поднялся, вынул из шкафа флейту и прежде чем начать играть, снова подмигнул мне и лукаво улыбнулся. Он выдул из инструмента несколько писклявых тонов. Больная ненадолго утихла. Она заворочалась в постели, и поскольку сын не переставал играть, начала медленно приподнимать голову, так что я мог разглядеть ее лицо, которое своим выражением напомнило мне Йожо, когда на нем не было очков; не знаю, почему, она остановила взгляд именно на мне, показалось даже, что старушка сейчас засмеется, но она снова легла и стала причитать. Я был в растерянности. А ты наверняка это заметила. Обратившись к Рудо, ты принялась упрекать его в черствости, но он тебя не слушал. И продолжал играть.
Мать Йожо ненадолго прервала свой плач и снова спросила: — Эвочка, кто этот человек?
Ответа она не получила, поскольку в центре внимания был теперь Рудо.
Старуха рассвирепела. Над красно-полосатым одеялом снова появилось осунувшееся лицо, ее недобрый взгляд опять устремился сначала на меня, а потом уперся в Рудо, но тот не стал обращать на нее внимания. Тогда она сжала кулаки и начала давиться ядовитыми словами: она выхаркивала и выплевывала их, брызжа слюной, но ее слова производили обратное действие: чем злее они были, тем радостнее звучала мелодия флейты. Вдруг во взгляде матери промелькнуло злобное желание попрекнуть сына его горбом, который когда-то сама породила, а теперь готова была навсегда выблевать из себя через уста, но она тут же испугалась собственной мысли, не высказала ее, а только завыла, и были в этом вое: и жалость, и горечь, и ненависть.
Рудо стоял посреди комнаты, немного наклонившись, с головой, повернутой вбок, с горящими глазами. Казалось, что он дует в флейту носом. Локтем левой руки он словно обнимал свой горб. Пальцы легко касались отверстий и бегали по клапанам, вторившим мелодии тихими щелчками. Он играл и не дал отвлечь себя от игры, даже когда мы уходили.
Тем временем на улице стемнело. Мы шли пешком до Брусок. Рудо словно сопровождал нас игрой на флейте. Мелодия, которую он начал играть перед нашим уходом, отзывалась в ушах, от нее невозможно было избавиться. Несколько раз я даже принимался ее насвистывать. Ты сетовала, что отношения между Рудо и крестной с каждым днем становятся все хуже, но потом задумчиво умолкала, а я, наоборот, слишком разговорился, поскольку ты меня не прерывала. Однако на разговоре я не очень-то сосредоточивался. Иногда я даже не замечал, что говорю; так бывает, когда у нас в голове накапливается столько мыслей, что мы не в состоянии упорядочить их по степени важности, порой говорим о чем-то второстепенном и незначительном, а нечто, о чем следовало бы сказать, остается в нас, возможно, мы никогда уже о нем и не вспомним, да и тот, другой, пусть даже у него будет сколь угодно благоприятный случай пробудить в нас это нечто, не догадывается о благоприятности случая и не знает, о чем надо спросить, и в результате это нечто, что было когда-то главным, вспоминается позднее как второстепенное, если только вовсе не забылось или будет забыто навсегда. Вот и сегодня у меня столько ответов и столько вопросов, но вместо того, чтобы отвечать и спрашивать, я решил рассказать какую-то бестолковую историю, будто для меня совсем неважно, слушает ли меня кто-нибудь и не попал ли этот слушающий в еще большую передрягу, чем я. И все-таки я хочу, во что бы то ни стало, закончить свой рассказ.
Дорога была долгой. Пока я болтал, мы шли еще более или менее быстро, но потом я стал сам себе действовать на нервы и предпочел утихнуть, так что часть пути мы прошли молча. До Брусок было уже недалеко, когда ты спохватилась, что надо бы поторопиться, а то я не успею на автобус. Это навело меня на мысль, что не нужно терять время даром, и, сделав несколько шагов, я остановился и начал тебя целовать. Но ты, наверное, все еще думала о Рудо и его матери и поэтому слегка сопротивлялась, а мне не хотелось быть слишком навязчивым. Вскоре мы двинулись дальше. Шагов через десять мы снова остановились, на этот раз ты держалась более раскованно, но и это не могло меня удовлетворить. Никогда еще я не спал ни с одной женщиной. Кто бы мне поверил? Перед приятелями
Ты проводила меня до автобусной остановки, хотя оба мы знали, что автобус давно ушел. — Тебе придется ехать на последнем.
Я отвечал, что мне все равно.
— Но он опоздает к поезду.
Я засмеялся. — Ну и что такого?
— Нет, это я просто тебя пугаю. Автобус приходит как раз к поезду. Но до дому ты доберешься очень поздно.
— И что?
— Вот видишь, я из-за тебя тоже не высплюсь. — И ты пригласила меня зайти еще хотя бы на часок к вам.
У вас как раз погасили свет. Ты заторопилась, хотела стукнуть в окно маме, чтобы она еще не ложилась спать, но я тебя отговорил. И нарочно немного задержал тебя у дверей. Мы снова целовались. Ты говорила, что могла бы простоять так со мною до утра. Но на улице было холодно. Потом ты вела меня вверх по ступенькам в свою комнату. Оба мы были в восторге от того, как там замечательно, поскольку мама растопила с вечера печку. Ты сняла пальто и хотела зажечь свет, но я предложил посидеть лучше в темноте. Мы подложили в печку несколько поленьев и оставили дверцу открытой, чтобы насладиться жаром. Ты пододвинула ко мне стул, но я присел к тебе на кровать и сразу же стал тебя обнимать. Хотел расстегнуть на тебе платье, но ты сопротивлялась. Я стянул с себя свитер и снова попытался снять с тебя платье, но ты не позволила, говоря, что побудешь со мной, что мы можем даже прилечь вместе, но при этом оба должны остаться одетыми. Мы выдержали, лежа так, очень недолго, обоих нас охватывало все большее возбуждение, но все равно прошло довольно много времени, прежде чем оба мы оказались голыми; ты смотрела на меня испуганно, горящими глазами; я целовал твои губы, хотел целовать и грудь, но ты не позволяла, я гладил твои распущенные волосы, лицо, а ты сопротивлялась все слабее и слабее…
Вдруг ты заметила, что начинает светать. И стала выгонять меня из постели, в ужасе от того, что с минуты на минуту может проснуться отец, поскольку в это время он обычно встает и собирается на работу. — Господи! Ты же наверняка встретишься с ним в автобусе!
Мне показалось более разумным переждать в комнате, пока отец не уедет, и сесть на следующий автобус.
— Нет, нет! Лучше уж уходи! — Ты не хотела даже думать о том, чтобы я задержался хоть на минуту дольше. Оделась быстрее, чем я, но не пошла меня провожать, только открыла дверь и попросила, чтобы я спускался по лестнице тихо и осторожно. Успела еще сказать, что внизу, у самых ворот, я найду прислоненный велосипед и могу его одолжить, а когда будет время, привезти назад.
— Хорошо, хорошо, только не подгоняй меня!
Я сбежал вниз по лестнице, но тихо или нет, об этом я забыл спросить.
По дороге домой я обдумывал, что скажу Йожо, если он спросит, где я ночевал. Да пьянствовал всю ночь! Это показалось мне самым убедительным. Я мог бы запросто придумать, с кем пил, и даже притвориться, будто я немного под хмельком, но меня вдруг стало злить, что снова придется обманывать. Ну, разве не смешно? В один прекрасный день он и так обо всем узнает, и мне же будет стыдно, что я так по-детски себя повел. Я чувствовал себя маленьким мальчиком, который должен во всем отчитываться перед старшими. Меня это злило. Злило, что не могу делать то, что мне нравится. Пока он не поселился у меня, никто не вмешивался в мои личные дела. Но что это такое — личные дела? Он первым заговорил на эту тему. И сказал, а дело было как раз после такой поездки, что мне нечего вмешиваться в его дела. Почему я тогда же с ним обо всем как следует не поговорил? Разве это возможно, чтобы я не вмешивался в его дела? Зато сам он любит решать за других. Я еще ничего ему не говорил, однако он уже заранее намекнул мне, что не желает, чтобы я встречался с его двоюродной сестрой. И подозревает меня, по лицу это видно. Если ему что-то не нравится, пусть напишет об этом Эве, а она, если захочет, может действовать по его указаниям.
Я встал довольно поздно. Болела голова и очень хотелось пить. Йожо сидел у печки, держал в руке молитвенник и молился. Но мне показалось, что он не молится, а только ждет, когда я встану, чтобы снова читать мне нотации. В последнее время между нами несколько раз случались ссоры. Мне казалось, что Йожо постоянно за мной наблюдает, караулит каждое мое движение, и это меня нервировало. Я полагал, что он наверняка все знает, знает о моих встречах с Эвой, но ничего не говорит и хочет, чтобы первым заговорил я. Как и прежде, он часто рассказывал о своей семье, о брате, о крестных, и конечно — об Эве. Но я никогда и вида не подавал, что все это — среда, люди, предметы, — мне знакомо. Я так ему никогда в этом и не признался.