Осада
Шрифт:
Сейчас же он увидит и халупы, и дыры в асфальте и народное беспокойство, неизвестно во что могущее вылиться. Поэтому с ним едет еще один бронированный «мерседес» для отвода глаз, и полсотни бойцов охраны.
Машина проскочила мост над Москвой-рекой, помчалась по Кутузовскому проспекту, в этот час уже безлюдному. Если не считать бесконечных палаток возле домов, вокруг них вертелись тени, и не понять уже было, живые они или мертвые. За Триумфальной аркой палаток стало куда больше, вся Поклонная гора усеяна ими, Пашков подумал, наверное, и церковь и мечеть, выстроенные возле памятников, и само собой, музей, отданы беженцам. Вернее, взяты ими, без особых препирательств
– Оскотинился народ, оскотинился, – буркнул он под нос, пытаясь не смотреть на палатки. Когда машина промчалась по мосту над Ломоносовским проспектом, появившиеся дома, в коих еще горел свет, заставили его забыть о мыслях, заползавших исподволь в голову. Блуждающая улыбка снова вернулась на лицо, едва он вспомнил Нефедова с насупленными бровями. Вспомнился бородатый анекдот: «Приходит Брежнев на заседание Пленума ЦК и говорит: – Поднимите мне брови!».
Пашков невольно усмехнулся собственной шутке. И тут же вскрикнул от изумления, выкинув вперед руку, указывая на что-то странное находящееся на разделительной полосе. Фонари на Можайском шоссе горели неярко да к тому же через один, но проехать мимо, не заметив, не представлялось возможным.
«Мерседес» немедля затормозил, Пашков не был пристегнут, так что едва не стукнулся лбом о стекло. Ехавший позади БТР с охраной, он должен был выйди вперед, едва кортеж вывернет на Аминьевское шоссе, немедля загородил тревожное зрелище, спецназовцы посыпались проверять подозрительный предмет.
Через минуту из динамиков донеслось изумленное:
– Виктор Васильевич это… Борис Николаевич.
– Что?! – Пашков немедля выскочил из салона. Худшие опасения подтверждались, и предстали ему самым отвратительным из возможных образов. В самом деле, пару раз ему снился сон о чем-то подобном, но никогда, даже в кошмаре, он не мог бы представить себе увиденного сейчас.
Премьер отвернулся и закашлялся. Затем снова повернулся, нерешительно подошел, осмелев, даже наклонился. Охрана расступилась, вежливо отошла в стороны, чтобы не мешать.
Первый президент России, умерший четыре с половиной года назад, все же был выслежен, найден и подвергнут жесточайшему осмеянию. То, чего так и боялся его преемник все время, едва только узнал о развороченной могиле Ельцина на Новодевичьем. Только в худшей, почти гротесковой форме. Помнится, Нефедов, проводивший тогда дознание, все никак не мог взять в толк, почему он должен искать именно Ельцина, когда есть другие, не менее важные задачи, почему именно первый президент; сейчас Пашкову очень захотелось, чтобы директор ФСБ был тут, чтобы он мог ткнуть того носом в обезображенный труп.
Ельцина пытали. Даже после смерти, когда во всемирной паутине вроде бы установилось терпимое отношение к первому президенту, когда фразы «неплохой был мужик, мир его праху» наотмашь побивали истеричные вопли о несостоявшемся суде над «всероссийским пьяницей на пару с Горбачевым развалившим СССР». Тогда все было иначе, впрочем, и после восстания Ельцина, кто-то позлословил, пошутил колко, язвительно, но не более того. В обоих случаях ФСБ успешно вычислила и обезопасила особо ретивых. Но видимо, не всех. Все равно в душу каждому не заглянешь, как бы того ни хотелось, среди толпы подлинного ненавистника не сыщешь, все одинаковые, все хмурятся и недовольно машут флажками в знак приветствия. Поди найди кто лишь в мыслях смел, а кто при удобном случае поглумится с монтировкой в руках.
Борису Николаевичу отстрелили руки по запястья, сломали ноги. После чего раздели донага и привязали к здоровой доске, так чтобы
Наглядевшись до рвотных позывов на обезображенное тело первого президента, стремительно гниющее, разлагающееся почти на глазах, премьер резко поднялся и огляделся по сторонам. Люди, подошедшие к правительственной трассе, зашушукались меж собой, премьеру послышался смешок, недовольный гул все нарастал, Пашков сглотнул ком, вставший в горле. А что ты хочешь от этих чумазых, что бы для них ни сделал, всю жизнь как ненавидели, так и будут ненавидеть, буркнул он про себя, пытаясь сдержать гнев и махнув рукой, снова подозвал начальника охраны.
– Машина сейчас приедет, – подбегая, сообщил тот.
– Очистите тут все вокруг, побыстрее, и уберите тело. Не годится первому президенту… о, черт…
Пашков дернул рукой, почувствовав неожиданно колющую боль в ребре левой ладони. Повернул ее, сунув почти под нос. И заметил краем глаза, как начальник охраны медленно пятится назад, к машине, на ходу расчехляя кобуру. И так же веером расходятся охранники, спешно передергивая автоматы.
По ладони текла кровь, стекала на запястье и оттуда уже капала на мостовую. Он порезался где-то. Наверное, когда осматривал тело. Ну да, порезался, наверное об гвоздь, которым прибивали доску к спине Бориса Николаевича. А может, это кровь…. Пашков быстро стер ее, словно ничего не случилось, словно… нет, от скривился от боли, это действительно его порез, неглубокий, обработать в больнице и…
С десяток стволов уставились на него. Премьер оглянулся через плечо – и там то же самое. Он внезапно оказался в кольце.
– Да вы что, – с усилием произнес Пашков, поворачиваясь кругом. – Вы с ума сошли? Забыли? Он же уже безопасен. Он… разлагается. Я не мог. Да подождите же, наконец. Я вам приказываю подождать! Вы слышите! Немедленно опустите оружие!
Никто не пошевелился. Пашков снова стер багряные следы, словно это что-то могло доказать, но кровь продолжала течь из ранки, теперь обе его руки были испачканы красным. В паническом ужасе он обернулся еще раз, попытался идти.
От него шарахнулись. Пашков остановился, враз осознав всю глупость и всю глубину происшедшего. Минуту назад он, всесильный, первый человек в России, недавний властитель ее дум, покоритель ее сердец, чьей воле повиновались беспрекословно, а всякое, даже недосказанное желание, старались выполнить наперегонки, человек, тщательно продумавший и создавший всю эту систему до последнего винтика, включая самый главный из них – самого нынешнего президента, ушедший в тень и оттуда, подобно кукловоду, управлявшему этим царством марионеток, он, царь царей, к чьему мнению прислушивались и на Востоке и на Западе, чьим именем присягали на верность, кому молились и на кого равнялись, он и никто иной, в эту минуту оказался не просто свергнут с незримого пьедестала, больше того, он оказался под массой созданной им империи.