Осиновая корона
Шрифт:
В сказках, которые не могли врать.
Что, если и они тоже остались в живых, но поселились за морем, на западе? Что, если им просто не по душе (и Уна прекрасно понимала, почему) иметь дело с людьми?…
Они удерживают границы, прячутся — но ото всех ли, всегда ли так было и будет? Что они скрыли здесь больше тысячи лет назад?
…Уна пришла в себя, прижимаясь щекой к пыльной, утоптанной земле дворика. Над ней по-прежнему сияла луна и шелестела дубовая крона. Кончики пальцев уже не кололо, и головная боль прошла. Уна встала, покачиваясь.
Она уже давно, лет в четырнадцать-пятнадцать, догадалась, что у её Дара, каким бы он ни был, есть особый оттенок. Она не знала, все ли волшебники могут так же (поскольку
Интрижка Эвиарта и Савии, видение о кладе двух боуги (хоть Уна и понятия не имела, какую пользу это способно принести сейчас — и нужно ли рассказывать хозяину о том, что лежит под его гостиницей?), навязчивые мысли о лорде Альене… Раз уж наступила ночь раскрытых тайн, почему бы ей не сделать то, чего больше всего хочется? Почему бы не постучаться в комнату матери, не коснуться её, полусонной, и не получить ответ на Вопрос Вопросов — на тот, что Уна даже про себя не осмеливается задать?…
Уна усмехнулась самой себе и покачала головой. Ещё не время. Она пока недостаточно храбра для такого… И недостаточно жестока, чтобы причинять матери такую боль. Она ведь не Ровейн-Отцеубийца, в самом деле.
Кроме того — Рориглан и признание тёте Алисии ждут её впереди. После этого она, может быть, и будет вправе рассчитывать на ответное признание.
Уна встала, отряхнув рубашку. Скоро начнёт светать; нельзя, чтобы юную леди Тоури с восходом застали на улице — словно блудящую девку. Или пьяницу.
Или колдунью.
ГЛАВА III
Зал был насыщенного, густого янтарного цвета. Мелкая плитка мозаики на полу и стенах, арка входа, обрамление больших овальных окон, ступени, поднимавшиеся к помосту с креслами, и сами кресла, — всё горело рыжеватой желтизной. Солнечный свет танцевал на шёлковой обивке, на мраморных колоннах (они поддерживали балкон над помостом — в дни празднеств там рассаживались музыканты, так что звуки лир и флейт, гонгов и барабанчиков разносились по всему залу), на мозаичных узорах под ногами Шун-Ди… Узоры изображали солнце и луну в разных их фазах — от восхода до заката. Две сверкающих окружности-цикла пересекались в центре зала, причём ярко-золотая наползала на бледно-жёлтую, лунную, как бы подавляя её. Это символизировало победу солнца — Ми. Победу Прародителя, несущего свет истины, над силами тьмы и порока.
Шун-Ди был здесь лишь второй раз в жизни, но помнил: если поднять голову, на высоком потолке он увидит ту же пляску золота. Там, кажется, расположились мозаичные всполохи огня. Снаружи Дом Солнца тоже выглядит сообразно своему имени: он выстроен из пёстрых булыжников, как дома многих из вельмож Минши, и все камни — в оттенках жёлтого. Издали Дом Солнца похож на янтарь — сокровище в глубине цветущего сада.
Но сейчас тёплый свет казался Шун-Ди ядовитым и режущим. Он стоял посреди мозаичных узоров, опустив голову, точно подсудимый.
Именно так он себя и чувствовал — как преступник, ожидающий приговора… Четверо мужчин на помосте тихо совещались, решая его судьбу. Четверо из Светлейшего Совета — те, кто направил Шун-Ди в путешествие на запад; те, кто оплатил большую часть расходов на это путешествие. Все они происходили из бывших рабовладельцев. Хотя двоих Шун-Ди ни разу не встречал до этого дня, такое видно сразу: одеяния из тончайшего, лучшего шёлка и со вкусом задрапированы; глаза подведены чёрной краской, в перстнях на пальцах переливаются драгоценные камни… И, конечно, рисунок татуировки. Их лица были чистыми, но татуировка на руках наносится в раннем детстве — а Шун-Ди, по воле судьбы, разбирался в
А вельможи не пойдут навстречу человеку с такой грязной кровью, как у него… Молодому, временами везучему купчику, который ничего особенного из себя не представляет. Светлейший Совет сделал его инструментом, поручив задачу опасную, но важную — а он провалился. Шун-Ди оказался неподходящим, очень уж грубым резцом для изящных узоров-интриг. Они ошиблись в нём.
И это ему не простится. Если бы в Совете Шун-Ди покровительствовал кто-нибудь из торговцев или бывших рабов, у него был бы шанс оправдаться. Но только не перед этими родовитыми, томно-медлительными людьми, разнеженными солнцем. Их разделяет бездна. Лучи их милости и доверия больше не осенят Шун-Ди… Что, может быть, даже к лучшему. Он привык жить без всяких милостей и доверия, привык всего добиваться сам.
Конечно, после Восстания рабство официально отменили — в Минши наступило то, что теперь высокопарно зовут то Эпохой Свободы, то Эрой торжества Прародителя. Но Шун-Ди, как никто, знал, как высока доля пустых и красивых слов в этой сладкой отраве. Рабы получили права вольных шайхов и отныне могли избирать любой путь в жизни — так, как и было завещано людям в учении Прародителя; однако большая их часть осталась прислуживать господам, так как выкуп требовал непомерных взносов чистым золотом. У рабов, пусть даже бывших, просто не хватало (и никогда не могло хватить, в том числе с учётом сбережений) денег. На всё — можно было даже не уточнять, на что именно. На собственный дом и землю. На приличную одежду. На услуги хорошего лекаря. На то, чтобы нанять учителя своим детям.
Формально рабы своим Восстанием добились и отмены королевской власти, и права на участии в управлении страной. По новому закону, каждый остров Минши отправлял сюда, в Светлейший Совет, по два представителя от каждого сословия. Они избирались. Страной теперь правили вроде бы все: землевладельцы, купцы, учёные, маги (то есть все вольные шайхи), мелкие торговцы и лавочники пониже рангом (даги и хюны), жрецы Прародителя… И те, кто раньше продавался и покупался, точно скот — люди с рабским клеймом. Те, в чьих именах закрепились родовые частички Дан, Ту и Ти, Ван, Иль и многие, многие ещё — чьи предки прислуживали господам в их домах, гнули спину на рисовых полях, ухаживали за садами, ловили рыбу, нянчили знатных младенцев… Но — снова было слишком много «но». Высокий имущественный ценз, возраст не меньше сорока вёсен, обязательный брак, умение читать и писать, одобрение хотя бы одного землевладельца и хотя бы одного жреца — неполный список требований, которые предъявлялись к Советникам. По понятным причинам, им отвечал мало кто из освобождённых рабов — а по совести говоря, почти никто. Фактически, в Светлейшем Совете оказывались те, кого хотели там видеть вельможи, жрецы Прародителя и бывшие члены королевской семьи. И волшебники.
Проще говоря — в Минши мало что изменилось. По крайней мере, так это видел Шун-Ди. Когда разгорелось Восстание, он был ещё ребёнком; сначала его тоже очаровали и увлекли общий подъём и радость, толпы возбуждённых людей в набедренных повязках, пламенные речи ораторов на перекрёстках, знамёна со сломанным кнутом… Тем более, частичка Ди в его имени указывала на низкую кровь. Шун-Ди был сыном рабыни — а это, само по себе, уже означало, что отца ему никогда не узнать. Знатный хозяин матери, или другой раб, или любой из вельможных гостей и друзей хозяина… Или работорговец. Это никогда никого не интересовало. Мать Шун-Ди не была замужем. Она умерла на третий год Восстания, истекая кровью от женской болезни — наверное, многолетний тяжёлый труд надорвал что-то в её тощем теле. Перед смертью она только и успела отдать Шун-Ди мешочек, туго набитый золотом. Как она скопила его, где достала — так и осталось для него тайной.