Откровения, которых не хотелось
Шрифт:
Как же так получилось? О, нелепо и несдержанно, наивно. Так же, как случается любая глупость, любая глумливая безделица, чей скрытый смысл – стать издевкой и довести действующих лиц до белого каления.
Раз – я рассталась со своим парнем, который держал оружейный магазин тремя квадрами ниже моей бывшей квартиры. Два – я устроилась работать учительницей физкультуры по случайнейшему стечению обстоятельств. Три – истек мой договор на аренду моей жалкой клети, а цены на недвижимость чудовищно подскочили, поскольку в горах наступал курортный сезон. Четыре – твое обширное, полное какой-то
Ты писал, что в твоем городе все время зима, зима, зима. Как будто смену времен года заморозило нескончаемыми холодами и простудами. И как бы ни топили кочегары в котельных, как бы ни грели батареи, согреться не представляется возможным.
Ты писал, что устал от этой вечной мерзлоты, и от того, что в июне руки мерзнут, и приходится бегать греться по магазинам, кафе и букинистическим лавкам, где на тебя уже косо смотрят.
Ты писал, что думаешь попросить у меня политического убежища на несколько месяцев от этого нудного, ледяного одиночества.
Перезимуем, предлагал ты, поделим обязанности пополам, снимем вместе дом на побережье, будем по вечерам играть в бридж, деберц или преферанс, складывать пазлы и смотреть, как солнце укатывает румяные свои бока в темно-синюю гигантскую лужу.
Ты предлагал стать парочкой пенсионеров, греющихся у камина, спящих до обеда и бесцельно слоняющихся по пляжу, нагибающихся разве что для того, чтобы поднять красивую ракушку или посмеяться над чайкиными какашками в форме члена.
Но я уже приступила к выполнению своих обязанностей, заступила в должность, самую несуразную и не подходящую мне, писательнице, затворнице, малоактивной женщине, приближающейся к третьему десятку.
Нам было по пятнадцать лет, когда мы встретились, прошло ровно столько же, и ты прилетел ко мне в черном пальто и в роковой неизбежности.
У меня в руках – табличка с твоим именем, на голове – дурацкая шляпа, в горле – ком, а в глазах – раздвоившаяся, преломленная от слез картинка.
Вот ты замечаешь меня, подхватываешь свой чемодан и бодрым уверенным шагом пересекаешь разделяющее нас расстояние.
Как так вышло, спрашиваю я, как так получилось, что я согласилась на твое безумное предложение?
Как так вышло, спрашиваешь ты в ответ, что ты согласилась на безумное предложение преподавать физическую культуру?
Понятия не имею, отвечаю я и растворяюсь в черноте твоего пальто. Мне абсолютно нечем дышать и абсолютно на это наплевать.
В такси ты куришь сигару, держишь меня за руку и стараешься не выдать волнения.
Таксист ни о чем не спрашивает и ничего не говорит.
Я кладу голову тебе на плечо и говорю: ты понимаешь, как нам будет невыносимо трудно?
Вечно ты со своими надуманными трудностями, вздыхаешь ты, это же зависит от восприятия. Ты сама меня учила.
Да, думаю я, я сама тебя учила. Да, все зависит от восприятия, думаю я. Да, вечно я со своими надуманными трудностями. Да, черт возьми, думаю я, не представляю, как я все это вынесу.
Мне остается только закрыть глаза, пустить соленые ручейки по щекам, позволить им затекать в ворот свитера и положить голову тебе на плечо.
Все будет
Все будет так, как будет, говорю я, и оказываюсь почти права.
22
Ранним осенним утром, когда температура на градуснике опускается ниже двадцати пяти градусов, ты будишь меня своим соленым поцелуем.
У тебя на ногах армейские полуботинки, на щеках – ямочки. Я не хочу, чтобы ты меня будил. Я хочу спать.
За окном еще темно, и я угадываю время – начало седьмого. Отбиваюсь от твоих теплых рук и не отвечаю на поцелуи.
Когда уже будет эта сцена, спрашиваешь ты.
Я говорю: не торопи события, все случится в нужное время. А теперь отстань от меня, и иди подобру-поздорову, куда ты там собирался.
Ты раскачиваешься медленно, сидя на краю матраса, и начинаешь напевать не то мантру, не то шаманское заклинание. Я не понимаю, почему ты не хочешь оставить меня в покое.
Я была во сне пушинкой-канатоходцем, я парила под звездным куполом неба и не нуждалась в страховке.
В реальной же жизни мне нужна куча страховок – чтобы лечить зубы и ноги, чтобы не загибаться от малярии, чтобы знать, что я не умру от голода, если меня неожиданно уволят, чтобы мне вернули деньги, если на мою машину во время урагана упадет сосна. Мне нужна гарантия не только на холодильник и микроволновую печь. Мне нужна гарантия, что ты не предашь меня, и когда ты уйдешь, я не буду лезть на стены от тоски. Я бы хотела сдать в утиль наше сожительство, объяснив, что партнерство оказалось бракованным. А мы не хотели брака.
Ты скрипишь зубами и начинаешь причитать.
Я закрываю уши подушкой и принимаюсь вопить и стонать.
Со стороны мы, скорее всего, выглядим еще дебильнее, чем мы есть на самом деле.
Ты сворачиваешься в клубок и залезаешь ко мне под одеяло. Я на мгновение замираю, поддавшись искушению, но потом вылезаю из-под него с другой стороны и сбегаю в ванную.
Когда я выйду, от тебя в комнате останется только дымок и солоноватый привкус сожалений.
Просто еще не время. Не время идти куда-то вместе в походных ботинках, раскладывать палатку и ловить американское радио на пустынном пляже, где крабы норовят украсть фрукты, чипсы и хлеб. Не время целоваться, обезумев от звездного неба и теплого вина.
Нет, сейчас нам необходимо сохранять дистанцию.
Я начала грызть ногти от того, как бесконечно сильно тянет и толкает.
Помнишь, спрашиваю я, когда ты возвращаешься в ночи, открыв дверь запасным ключом, помнишь, был в Айболите Тяни-толкай? Это мы с тобой. Мы – Тяни-толкай.
Ты усаживаешь меня на диван, пахнешь на меня колбасой и сыростью, и немного земляничным вином, целуешь соленостью. Потом долго гладишь по голове и, наконец, говоришь:
Мне жаль. Мне действительно очень жаль. Я не знаю, почему все так. Но от этого не легче. От этого только больно и грустно. Больно и грустно. Мы – Тяни-толкай. Я тяну, ты толкаешь. Только я уже не вытягиваю, не вытаскиваю. Я устал так жить, и ты толкаешь меня в пропасть, хотя мне всегда казалось, что ты должна меня спасти. Конечно, ты ничего мне не должна.