Попытка к бегству
Шрифт:
Парень открыл было рот, чтобы ответить.
— Знаю, что прав. Но, послушай меня, тебе придется жить своим умом. Опера бывают разные. Как и следователи. Придется научится различать. Без оперов по «глухарям» ты ничего не сделаешь. Если ты, конечно, хочешь что-нибудь сделать. Я должен искать того, кто подстрелил этого Галустяна. И я буду его искать. Потому что просто это моя работа. Скажут искать кого-нибудь другого — буду искать другого. Но всегда буду стараться это делать хорошо. Поэтому, друг мой, если не можешь решить сам, то снимай трубку и звони руководству.
Ледогоров встал, подошел к раскрытому окну и выпустил
— Андрей Юрьевич, это Копылов. Здесь пришел оперуполномоченный по делу Галустяна. Хочет посмотреть вещдоки. Да. Ну, я просто подумал… Хорошо. Его фамилия? Ледорубов. Что? А, да точно — Ледогоров. Понял… Понял.
Ледогоров улыбнулся. С начальником следственного отделения Андреем Тихонравовым они «подняли» не одно дело. Правда, давно. До того как он сам начал пить.
— Андрей Юрьевич вас просит, — следователь протянул трубку.
— Слушаю.
— Привет, Саня!
Голос Тихонравова шипел в старой мембране.
— Здорово!
— Слышал — ты в себя пришел?
— Да, только не войти.
— Чего?
— Пришел и стою на пороге — не войти никак.
— Молодец, — прогудел Тихонравов, явно не поняв последней фразы, — ты на Копылова не обижайся. Он еще маленький. Сразу после «поляны» [9] . Я ему все объяснил. Поднатаскай его заодно.
Ледогоров усмехнулся.
— Я опер, а не следователь! Это твоя работа!
— У меня дела. А ты все знаешь. Пока!
— Пока! — Ледогоров повесил трубку — А я шарики надуваю.
Поднимающееся солнце залило кабинет ослепительным светом. Прикрывая глаза ладонью, Копылов возился в покосившемся полированном шкафу у дверей.
9
Поляна — Юридический университет МВД в Сосновой поляне, одном из районов Санкт-Петербурга (жарг.).
— Вот, — он протянул заклеенный скотчем полиэтиленовый мешок с косой надписью «Галустян», сделанной шариковой ручкой. — Только пистолет на экспертизе.
— Спасибо, — Ледогоров забрал мешок, — я у себя в кабинете посмотрю.
Копылов обреченно вздохнул.
— Конечно.
Ледогоров улыбнулся.
— Давай расписку напишу. — Он протянул руку. — Меня, кстати, Сашей зовут. Можно на ты.
— Леня, — Копылов пожал протянутую руку и наконец улыбнулся. Улыбка у него была доброй и очень детской. Под окном отчаянно визжали поливающие друг друга водой мальчишки.
До Московского вокзала Ледогоров шел пешком. Днем садиться в какой-нибудь общественный транспорт в центре города было форменным сумасшествием. Нескончаемые автомобильные «пробки» закупоривали почти каждую улицу. Половина их была перекрыта, в связи с ремонтом к какой-то очередной юбилейной дате. Проезд двух остановок на трамвае мог занять около часа. Жаркий, разреженный воздух впитывал в себя выхлопные газы. От раскаленных двигателей плыло горячее марево.
В вещдоках не оказалось ничего интересного. Записная книжка на нерусском языке. Паспорт. Доверенность на «мерседес». Пяток фотографий, изображающих Галустяна в окружении кавказских мужчин и славянских женщин. На всякий случай он прихватил их с собой.
Ледогоров потрогал насквозь мокрую на груди футболку и бегом припустил через площадь Восстания. Оглушительный свисток застиг его у самой «отвертки» [10] . Такой же взмокший как и он, «гаишник» неспешно направлялся к нему от служебного «жигуленка». Второй интенсивно прогонял обезумевший поток машин.
10
Отвертка — стела на площади Восстания, у Московского вокзала Санкт-Петербурга (жарг.).
— Сержант Луков, — козырнул первый, — нарушаем!
Ледогоров достал «ксиву».
— Извини. Все нормально, свои.
Сержант скользнул взглядом и неприязненно поморщился.
— А что, если свои — нарушать можно? «Ксива», она от смерти не спасает.
Он повернулся и пошел обратно.
Ледогоров выругался. Формально «гаишник» был прав, но все равно было неприятно. Он же извинился. Демонстративно неторопливо он пересек оставшуюся до здания вокзала площадь. Ворота на Московскую-Товарную находились со стороны Полтавской улицы, но он хотел зайти в линейный отдел милиции. Вокзал жил своей особенной, понятной только его обитателям жизнью. Носильщики, лоточники, проститутки, воры, кавказцы, менты, ну и, конечно, пассажиры. Ледогоров никогда не работал ни здесь, ни в сопредельных территориальных отделах, поэтому хорошо жизнь вокзала не знал. Он шел к Гене Жарову, бывшему оперу восемьдесят седьмого, бывшему оперу УУРа и РУБОПа, осевшему теперь в качестве зама по оперработе Мосбана. Вокзал отдыхал. Дневное время не было самым напряженным. Основная масса поездов уходила вечером и прибывала утром. Сейчас же по перрону барражировали лишь ошалевшие от жары пассажиры пригородных электричек и постоянные жители вокзала — бомжи. Ледогоров не любил вокзалов. Они почему-то вызывали у него чувство тревоги.
Здание линейного отдела охранял младший сержант в лихо заломленной на затылок форменной кепке.
— К кому? — Спросил он, проверив документы. Ледогоров почувствовал запах застарелого перегара и сырого лука.
— К Жарову.
— Подождите, я узнаю.
Мимо, махнув постовому рукой, прошли внутрь отдела двое «джигитов» с большой дорожной сумкой.
Ледогоров забрал свое удостоверение.
— Ваши сотрудники? — съязвил он, кивая кавказцам вслед.
— Ага! — не моргнув глазом, хохотнул постовой. — Внештатные.
Кабинет у Жарова был узким и продолговатым как ящик. Решетчатое окно упиралось в желтую, облупившуюся стену. Гоняя воздух, спасительно гудел вентилятор
— Садись! — Гена пинком сбросил со стула запыленную пачку дел, перевязанную толстой бечевкой.
— Я лучше присяду, — Ледогоров посмотрел на упавшую пачку. — Ни хрена себе! Дела восемьдесят первого года.
— Ну, — Жаров кивнул. — Здесь дела в архив сдавали последний раз никогда. У оперов из-под всех диванов и шкафов торчат. Вот, решил заняться.