Спасти СССР. Манифестация
Шрифт:
Пощекотать, что ли, своему визави нервы? Кое-что о мыслях Андропова на эту тему я теперь знал из воспоминаний его сотрудников.
Я сел и начал выводить заимствованным почерком:
"Согласен с Вами, Юрий Владимирович, в том, что советский человек - это "социалистическое дворянство", люди, способные испытывать нравственную ответственность за общие интересы..."
Тот же день, вечер,
Ленинград, Бородинская ул.
На
Дома (да, я уже осторожно пробовал это слово на вкус) я прокрутил очень жирную свинину с говядиной и возжелал поруководить дальнейшим. Мелкая посмотрела на меня снисходительно и, притворно сердясь, пыталась прогнать со своей территории. Потом доверила чистить картошку, но время от времени с опаской косилась на нож в моей руке.
Фарш она вымешивала вручную, долго и тщательно, потом смачно шлепала его о стол. Пухлые котлеты жарила на термоядерно-разогретой толстой чугунной сковороде. Когда волна умопомрачительного аромата пошла на спад, отправила их в духовку доходить на медленном жаре, а сама взялась за поспевшую картошку.
Через полчаса на широкую, аэродромного размера тарелку легла горка сливочно-белого пюре, две котлеты и нарезанные кружочками бочковые огурцы.
На этом завод храбрости у Мелкой закончился, и она замерла напротив, следя за мной напряженным взглядом.
– Предо мной лежит котлета, - замурлыкал я, - я люблю ее за это.
Откусил и заурчал, испытав восторг от совпадения идеального с реальным. Был, был у меня котлетный эталон, заданный невесть кем на заре детства, и с тех пор свято хранимый в моей внутренней палате мер и весов. Это был как минимум он. Я испытал момент истины и воспарения духа.
– Божественно, - промычал с полным ртом.
Лицо у Мелкой дрогнуло, расслабляясь, и она с азартом заработала вилкой.
– Любите жизнь, и она полюбит вас в ответ, - прокряхтел я, расстегивая пуговицу на рубашке. Потом добавил: - Бесподобно. Теперь, главное, не ленись готовить на себя одну. Себя надо любить. Если ты не любишь себя, то как ты полюбишь кого-то другого?
После небольшой, на полтарелки добавки я впал в благодушие. Даже подслушанная часом ранее по "Радио Израиля" новость об уничтожении высадившейся на побережье группы палестинских террористов уже не сильно волновала меня. Да и в любом случае, террор - это не наш путь, не о чем тут жалеть...
Чай мы уволокли в комнату и расположились у подножия дивана, прямо на ковре. Мелкая привалилась к моему плечу и, судя по блуждающей улыбке, не очень-то вслушивалась в переживания дикторов по поводу возможной победы "левых" на воскресных выборах во Франции.
"Вот и правильно", - думал я, легонько почесывая ей темечко, - "вот и верно. Пусть дом напитается доброй памятью, ей потом будет легче
– Ты куда?
– встревожилась Мелкая, когда я встал и направился в прихожую.
– Маме отзвонюсь схожу. Я ж так и не предупредил.
– Ты... Ты еще вернешься?
– Обязательно, - сказал я серьезно и повторил: - обязательно вернусь.
У телефонной будки на Пяти Углах толклась небольшая очередь. Когда нагретая множеством дыханий трубка дошла до меня, я был готов к непростому разговору.
– Мам?
– Ну, ты где застрял, Дюш? Пол-десятого!
– в мамином голосе звенела тревога.
– Мам... Я сегодня не приду, - я смог-таки уронить эту фразу в трубку.
Наступила тишина. Я перевел дыхание, а потом нарушил мертвое молчание:
– Очень надо... И, поверь, это не то, о чем ты сейчас думаешь. Я мог бы что-то придумать и даже найти, кто это подтвердит, но не хочу. Просто очень надо.
– Это... опасно?
– наконец заговорила мама.
– А! Нет, конечно!
– воскликнул я с облегчением, - ничего предосудительного. Честно. Сейчас пойду спать.
– Тогда почему бы тебе не сказать мне все как есть?
– вот теперь в мамин голос густо набилось грозовых ноток.
По моим губам скользнула легкая улыбка: слава богу, не слезы, а уж женский скандал я как-нибудь перетерплю.
– Тогда твоя фантазия получит отправную точку и развернется во всю свою безжалостную ширь. Мало не покажется никому, и тебе в первую очередь, - пояснил я свою позицию.
– Ну, Дюша!
– мне даже показалось, что я услышал, как она притопнула ногой, - я же изведусь тут одна! Так нельзя!
– Представь, что кому-то сейчас хуже...
Мама немного посопела в трубку, потом мстительно уточнила:
– Если завтра с утра позвонит твоя Тома, что ей передать? Где ты?
– Уехал пораньше на олимпиаду, на город, - спокойно ответил я.
Мама чуть слышно ойкнула.
– А завтрак?!
– Накормят, напоят и спать уложат, - попытался я ее успокоить, - а утром - в обратном порядке. Мам... Ну, не волнуйся ты так... У меня все в порядке, но я взрослею. У меня будет все больше и больше своих дел. Это нормально.
– А мы с папой что, будем издали смотреть, да?!
У меня екнуло где-то под дыхом. Я прислонил лоб к холодному стеклу. Вдохнул. Выдохнул...
– Да. Будете.
Глава 7
12 марта 1978, утро, воскресенье,
Ленинград, 10-я линия Васильевского острова.
Пожилое здание бывших Бестужевских курсов, а ныне - матмеха, напоминало махнувшую на себя рукой женщину в летах, поверх былой красоты которой легла, ничем не маскируясь, грязная печать времени. Все, все буквально молило о капитальном ремонте: и отваливающаяся кусками лепнина фасада, и безнадежно разломанный купол обсерватории, и сколотая на полах плитка.