Тонкий лед
Шрифт:
— Хватит о ней! Я понимаю, не сладко ей приходится. Что поделаешь? Сама решилась. Дочь удерживать не могу. Она — наш общий ребенок, а Вас не отдам. Все потому, что Тамара легко согласилась на разлуку с Вами, а я привык и прикипел к Вам как к своей родной и кровной. Живите у меня. Уж какой есть, нам не привыкать друг к другу,— улыбнулся Платонов теще.
— Я через два месяца получу аттестат. Закончу школу и уеду. Может, вы разрешите мне это время пожить с вами? Все ж родня как никак! — усмехнулась Ольга, оглядев отца и бабку.
— Живи! Тебя не гонят, наоборот, пытаюсь образумить! — отозвался человек и в сердце вспыхнула слабая надежда.
—
Узнав о желании дочери уехать к матери, Платонов поскучнел. Он стал задумчивым, молчаливым. «Ну, почему от меня все бегут? Ушла Тамара, теперь Ольга собирается покинуть. Одна лишь теща остается. Да и та, потому что не зовут. Как и я, никому и нигде не нужна! Неужели все из-за нехватки денег? Но Тамара не из нужды сбежала. Я ее не устраивал. Скучный, однообразный, не умел ее веселить. До того мне было? Побыла б сама в моей шкуре хоть неделю, не только о веселье, свое имя забыла б»,—думал о своем человек, пододвигая к себе стопу писем, которую нужно было проверить до вечера.
«Мамочка! Как не хватает тебя! Просто сил нет никаких! Мы с папкой разрываемся на части, а дел не убывает. Но скоро каникулы на все лето, не надо будет ходить в школу. Все станет легче. А ты не беспокойся, огород мы посадили. Все у нас будет. Картоха хорошо взошла. Уже и морковка, и свекла появляются, укроп и петрушка проклюнулись, поэтому не переживай, все дома в порядке. Телушка наша, что зимой народилась, вместе со стадом ходит на пастбище. Корова всегда с ней рядом. Никуда одну не отпускает от себя. А вот свиньи промежду собой часто дерутся. Куры цыплят высиживают. Папка в этот раз трех клушек посадил. Хочет побольше кур к зиме. Он говорит, что ты к снегу должна домой воротиться. Потому зиму все ждем. Каждый день в окно глядим: не пропустить бы снег, скорее бы тебя увидеть. А то лицо твое стали забывать, так долго тебя нет с нами. Никто нас не гладит по макухам на ночь, не зовет цветочками и ласточками, не скажет, что мы — красавицы. А так хочется услышать это снова! Знаешь, если б можно было, я пехом бы к тебе пришла и уговорила б дядьку, злого сторожа, отпустить тебя домой, к нам. Ну, разве это взаправду можно, что за мешок комбикорма от нас забрали так надолго! Ведь в совхозе все воруют. Кто что может. Мы все знаем, но почему только тебя увидели и отправили в тюрьму одну за всех?..»
Егор отодвинул письмо, отчетливо представил крестьянский дом. В темном окне, прилипнув всеми конопушками к стеклу, детские лица смотрят на дорогу, ждут мать. Они ее любят. Может, пока малы?
«...Мамка, а меня Серега лупит. Скажи ему, чтоб не дрался! Не то я тоже сопли гаду расквашу! Вчера мы с ним в городе продавали газеты, и у меня получилось на пять рублей выручки больше. Он их у меня отнял. Еще и накостылял. Я папке пожалился, он велел самим разобраться. А как, если Серега на целую голову и три года старше? Я покуда не могу одолеть, зато когда вырасту, выкину его из дома насовсем...»
«Еще один домашний тиран растет»,— подумал Егор и отодвинул письмо. О своем задумался.
Вчера приметил, что Ольга стала готовиться в дорогу. Вытащила с антресолей чемоданы, протерла их от пыли и начала укладывать в них свои вещички.
Егор случайно открыл дверь в ее комнату, хотел пожелать дочке спокойной ночи, а, увидев сборы, понял, что скоро придется смириться с отъездом
Даже мысль о таком сдавила дыхание, и слово встало костью поперек горла.
Ничего не сказав, он закрыл за собою дверь, ушел на кухню к Марие Тарасовне. Та знала о сборах. Ольга уже сдала все экзамены, отказалась от выпускного вечера, чтобы сэкономить деньги на дорогу. Через три дня она получит аттестат и... уедет. Ее решение не изменилось.
Егор знал, что Тамара выслала дочери деньги на дорогу. Ольга сказала о том и берегла их. Мария Тарасовна однажды сорвалась:
— Хоть бы когда-нибудь копейку мне подкинула. Пусть бы на лекарства! Дочка называется! Хуже зверя. Срамотища единая!
Егор оборвал поток упреков, сыпавшихся не по адресу.
— Пошли, чайку попьем,— позвал Марию Тарасовну, взяв ее за локоть.
— Не хочу!
— Я прошу тебя, мам! Успокойся! Пойми меня правильно, у льда тепла не вымолишь. Неоткуда его взять.
— Так ведь бросили они нас!
— Выходит, чужими были все годы, а мы их не поняли. Ну, и ладно, насильно не пришьешь и не удержишь. Может, вместе им будет легче! — умолк Егор.
Прошло еще три дня. Дочь принесла из школы аттестат и, никому не показав его, положила в сумочку. Ольга даже билет на самолет купила и вечером вышла в зал, села рядом с отцом у телевизора.
— Я завтра уезжаю. Вы не обижайтесь, не ругайте меня. Ну, пора думать о будущем. Тут, в Поронайске, мне делать нечего. Нет даже института, в который хочу поступить. Да и жить здесь невыносимо. Пора на свои ноги становиться. Сколько на твоей шее сидеть буду? Пойду работать, стану помогать вам с бабулей,— говорила примирительно.
— Ты о себе думай, о нас не беспокойся. Проживем как-нибудь, много ли нам нужно? — успокаивал отец.
— Стыдно мне перед вами. Но что могу поделать? Не я решаю, кому ехать. Да и мама, видно, не сама по себе живет.
— Оль, ты уже взрослая и все же послушай, что я скажу. Теперь попадешь в чужую семью: мать за эти годы отвыкла, а отчим — вовсе посторонний человек. С ним тебе тяжелее всего будет ужиться. Сдерживайся, не давай волю эмоциям. Не вбивай меж ними клинья раздора! Сразу станешь ненавистной, лишней в семье. Не сравнивай меня с ним. Я тебе — родной отец! Эту разницу ощутишь сразу, но свое мнение не высказывай вслух. Не советую. Не зли Тамару, не проси для себя слишком много и сразу. Это, конечно, не понравится отчиму. Если он начнет придираться по пустякам, перейди в общежитие, но без скандала, не хлопая дверью и никого не упрекая. Если и в этом случае будет невмоготу, черкни мне или позвони, я по возможности помогу, вышлю денег. Когда закончишь, если на то будет твоя воля, возвращайся в Поронайск. Работы врачам здесь всегда полно. Без дела не останешься. Впрочем мы всегда будем ждать тебя,— закончил охрипшим голосом.
Ольга поцеловала отца в висок.
— Какой ты хороший у меня! — прижалась теплым котенком как когда-то в детстве.— Не провожайте меня, а то разревусь. Ну, перед дорогой нельзя плакать, говорят, что заплакавший при расставании уже никогда не встретится с провожавшими. Я хочу увидеть вас. Пусть через годы, но не прощаюсь. Я буду писать! Только вы не выкидывайте меня из памяти насовсем. Я вернусь к вам...
Мария Тарасовна весь следующий день возилась на кухне, готовила внучке в дорогу. Пирожки и котлеты, жареная курица и вареные яйца,— все складывалось в сумку, которую под вечер не смог поднять даже Егор.