Улыбка зверя
Шрифт:
К тому времени, когда Ксения Урвачева обрела свободу от тяготившего ее супружества, мир вокруг нее очень существенно переменился. Со страной творилось что-то темное и нехорошее. На передний план грубо вырвались денежные люди, до тех пор скрывавшиеся в глубокой тени. Эти люди энергично и бесцеремонно вытеснили художников кисти и пера со всех олимпов и прочно угнездились на отвоеванных вершинах.
Художники в массе своей превратились в обыкновенную обслугу, и только несколько упрямых одиночек хранили верность своим обнищавшим музам.
Брошенный муж Ксении Урвачевой уехал поближе к эпицентру событий, в Подмосковье,
Разбогатевший и прославившийся муж вздумал вернуть бывшую жену. Как-то вечером он явился с белыми голландскими розами и подписанным трехтомником в целлофановой обертке, встал на пороге, подчеркнуто скромно потупясь — вот, мол, тот, кого ты когда-то столь опрометчиво называла бездарем и графоманом, а оно вон как на поверку обернулось…
Ксения, едва взглянув на него, мгновенно раскусила всю эту тщеславную и самолюбивую затею. Он не успел и слова промолвить, как цветы были ловко выхвачены у него из рук, далее последовали энергичные пинки, вытеснившие знаменитость на лестничную площадку, а после увесистый дарственный трехтомник брякнул ему по затылку.
В данном случае Ксения поступила так, как велела ей натура, неспособная пойти на унизительный компромисс. Хотя к моменту появления бывшего и ныне процветающего супруга она порядочно обносилась, и ей все труднее становилось свою нищету выдавать за нарочитую небрежность и оригинальность. А мысли между тем метались самые отчаянные и горестные: мол, милая, впору тебе на панель… Вот тут-то, в самую критическую минуту судьба ее неожиданно переменилась. Объявился брат Сергей, который когда-то, вернувшись из армии, жил с полгода в ее квартире, затем занялся какими-то коммерческими делами и надолго пропал в неведомых пространствах. Изредка за все это время они виделись урывками, на ходу, перебрасывались двумя-тремя дежурными фразами и снова разбегались. Иногда Сергей, загадочно улыбаясь, подбрасывал ей сотню-другую долларов… Ксения догадывалась, что дела брата темны и страшноваты, но, испытывая безудержную тягу к личной свободе, не посягала и на свободу других, а потому не вникала в эти чужие дела. По городу гуляли смутные слухи, и мелькала в этих слухах фамилия брата, соседи опасливо покашивались на Ксению, но легкомысленная Ксюша данным слухам не придавала большого значения.
Итак, брат явился в самую критическую минуту и предложил ей выгоднейший контракт — нужно было влюбить в себя какого-то богатого прохиндея-американца и поехать с ним в Америку, где, подучившись языку, вести затем неусыпный контроль за делами нового супруга.
— Ксюша?
— Галчонок, солнышко мое! Привет, привет, привет! — Урвачева бросилась к подруге, трижды расцеловала
— Я по-прежнему… Ты-то как? — Галина тоже цепко оглядела на диво похорошевшую Урвачеву, и в сердце ее неприятно шевельнулась заноза зависти. — Расцвела на иностранных харчах. Загорелая, надо же… А мы тут, в Черногорске…
— Давай, Галка, в машину. По пути поговорим, а то ветер этот… — Ксения поежилась и запахнула серебристую норковую шубку. — Заходи с той стороны…
Верещагина покорно обошла машину, постучала каблучками о порог, сбивая мокрый снег и грязь. Уселась на кожаное сиденье.
Мягко щелкнула дверь, тихо замурлыкала музыка. Машина невесомо тронулась с места. Вскоре выехали на Загородное шоссе. Ксения прибавила газу, опасно подрезав “Скорую помощь”, стремительно выскочила в крайний левый ряд и — понеслась вон из Черногорска.
— А где твой американский муж? — спросила Галина.
— Торчит в своем Нью-Джерси, как гвоздь в доске, — весело отозвалась Ксения. — А я — в отпуске… От козла этого… Надоел мне хуже горькой редьки, собака такая… Как только он мне денег на личный счет перевел, так я вскорости и укатила от него. Расцеловала, правда… Звонит каждые полчаса, ревнует и рыдает…
— Так ты его, что, бросила?
— Если честно… Вообще-то — да… Ну его к бесу!
— А… как Америка?
— Да что Америка… Тот же совок. Посытнее и почище. Да и то — где и как — вопрос! Ну, получила я стараниями и связями адвокатов супруга спешным порядком эту грин-кард, то бишь вид на жительство, а толку? Кусок пластика, за который только всякая нищета и перекати-поле убиваются… И у кого в башке вместо мыслей — образ купюры достоинством от доллара до сотни… Скучно там, Галя, скучно до одури! И все на одном зациклено — на этом самом долларе… Нельзя там русскому человеку жить. Подработать, скрипя зубами — да, но жить… Упаси Господь! Три месяца от силы — и домой, домой, домой… А я полгода, как на зоне оттянула. Стоит это денег? Еще каких! Сейчас дом мой увидишь, в обморок только не падай…
— Что, как у этих… Новых русских? — дрогнувшим голосом спросила Галина.
— Увидишь…
Машина пролетела по Загородному шоссе мимо поселка Филино, а впереди видны уже были тесно столпившиеся на пригорке терракотовые особняки, отгороженные от остального мира высокими кирпичными заборами, увенчанными коваными пиками и телекамерами.
У одного из таких особняков — крытого бежевой черепицей трехэтажного строения с полукруглыми арочными окнами, Ксения Урвачева остановилась, нажала на кнопку пульта, укрепленного рядом с зеркальцем заднего обзора. Медленно распахнулись ворота, и они въехали во двор, мощенный фигурной плиткой.
Створки ворот неторопливо захлопнулись вслед за вкатившейся в поместье машиной.
“Все нормально, все в порядке вещей, — подавленно думала Галина, поднимаясь по лестнице на высокое крыльцо. — Боже мой, даже ступеньки мраморные!..”
— Это черный ход, но так удобнее, — пояснила Урвачева, отпирая дверь и пропуская подругу вперед.
Они вошли в просторную прихожую, и тут же хлынул мягкий свет из невидимых светильников, отразившись в зеркальных шкафах.
— Ну, ты живешь! — выдохнула Галина, растерянно оглядываясь по сторонам.