Венеция. Прекрасный город
Шрифт:
В более серьезных литературных произведениях Венеция предстает в совершенно ином обличии. Она становится фоном, на котором протекает разного рода тайная жизнь. В обстановке города может происходить процесс самопознания, когда размываются привычные границы между внешним и внутренним, частным и публичным. Здесь вырываются на поверхность подсознательные и подавленные желания, происходят неожиданные и странные встречи и знакомства. Сюжет одного из первых английских романов, действие которых происходит в Венеции («Злополучный скиталец» Томаса Нэша (1594), носит откровенно авантюрный характер и основан на переодевании: в книге граф Суррей отправляется знакомиться с городскими соблазнами, предварительно обменявшись одеждой со слугой, чтобы не быть узнанным. То есть Венеция уже тогда считалась городом порока, разврата и лицемерия.
VIII
Искусство жизни
Глава 26
Да здравствует карнавал!
Во время карнавала Байрон окунулся в то, что он счел подлинной и никогда не иссякавшей жизнью Венеции, несмотря на горькие жалобы на ее упадок. «На этой неделе я почти не сомкнул глаз, – пишет он Томасу Муру в 1818 году. – Мы предаемся восторгу последних дней карнавала, и, вероятно, я всю ночь, а также следующий день проведу на ногах. На этом карнавале я испытал любопытные приключения с масками, но так как они еще не завершились, не стану продолжать. Я разработаю сокровищницу своей юности до последней крупицы руды, а затем – спокойной ночи. Я жил и я удовлетворен».
Карнавал был учрежден в конце XI века и праздновался непрерывно почти семьсот лет. Затем карнавальная традиция угасла, но в 1970-х он возродился с новой силой.
«Весь мир отправляется в Венецию, – писал в XVII веке Джон Ивлин, – чтобы увидеть безумства и причуды карнавала». Первоначально предполагалось, что праздник будет продолжаться сорок дней, но в XVIII веке он иногда растягивался на полгода и более.
Карнавал начинался в первое воскресенье октября и продолжался до конца марта, то есть до начала Великого поста.
В это же время проходил театральный сезон. Город, гордившийся своей непокорной природой, бросал открытый вызов зиме. Но если празднества длились полгода, не становилась ли карнавальной реальная жизнь? В сущности, уже говорилось, что Венеция была охвачена карнавальным духом круглый год. Она более не была серьезным городом вроде Лондона или городом мудрецов вроде Праги.
На площади Святого Марка играли оркестры, выступали бродячие артисты, давались кукольные представления и балы-маскарады. На костюмированных вечерах в оперных театрах присуждались призы за лучший наряд. Устраивались тщательно продуманные праздники, с позолоченными барками, малиновыми с золотом ливреями, гондолами, усыпанными цветами.
По словам Уильяма Бекфорда, венецианцы в 1780-х годах «так страстно стремились к развлечениям, что едва позволяли себе немного поспать». Во время карнавала каждый чувствовал себя свободным.
Ивлин описывает карнавал как место «всеобщего помешательства», где «женщины, мужчины и люди всякого звания рядятся в старинные наряды и скачут под странную музыку». Но сэр Генри Уоттон верил, что в этом безумии есть логика: карнавал использовался для того, чтобы «отвлечь людей от более серьезных вопросов». Другой английский наблюдатель полагал, что поощрение развлечений и даже порока было одной из основ политики венецианских властей. Возможно, здесь стоит вспомнить трюизм о хлебе и зрелищах.
Однако веселье охватывало не только местных жителей, но и иностранцев, что, разумеется, способствовало торговле. К тому же благодаря карнавалу могли существовать семь театров, две сотни ресторанов и бесчисленные игорные дома. Демонстрация веселья была также демонстрацией силы, иллюзией, призванной подчеркнуть процветание, независимость и неуязвимость города.
На улицах устраивались бои быков. Запускались фейерверки. Венецианцы пользовались славой искусных пиротехников, на водной глади сверкали разноцветные огни и россыпи искр. Там подвизались предсказатели будущего, выступали канатоходцы, акробаты и improvisatori (импровизаторы),
Венецианцы наряжались любимыми героями из commedia dell’arte. Там был Маттачино, швырявший в толпу яйцами с ароматической водой – в шляпе с перьями, в белом с головы до ног, не считая красных ботинок и красных кружев. Там был Панталоне, символ Венеции, в красном камзоле и черном плаще. Арлекин в пестром костюме. Устраивались костюмированные балы и вечеринки. По улицам города шествовали процессии в масках. Воистину карнавал ассоциировался с volto (лик, маска).
Впервые маска упоминается в государственных документах 1268 года – людям в маске запрещалось играть в азартные игры. Маска пришла с Востока. Самой распространенной формой карнавального костюма была bauta, покрывавшая голову и плечи накидка с капюшоном из шелка или бархата, которую увенчивала треуголка. Лицо скрывала бархатная или шелковая полумаска, черная или белая, или белая клювоподобная маска, известная как larva. Некоторые маски приходилось держать зубами за колышек, из-за чего ее владелец не мог говорить. Тайна шла рука об руку с молчанием. Маска, мужчина или женщина, также носила черный плащ, известный как domino. Женщины имели склонность к черным маскам, мужчины – к белым. Даже если переодевание не слишком удавалось и маску можно было узнать, к ней полагалось обращаться не иначе как Signor Maschera (господин Маска). Все в карнавале стало ритуалом, как и подобает церемонии, уходящей корнями в далекое прошлое.
Не позже чем к XVIII веку ношение масок стало обязательным. В течение карнавальных шести месяцев их носили все – богатые и бедные, лавочники и священники, судьи и проститутки. Священника, не надевшего маску, осуждали его же прихожане. Городские сановники в масках участвовали в публичных церемониях и процессиях. Их запрещалось носить лишь менялам. Некто стал свидетелем того, что мать, лицо которой было скрыто под маской, кормила грудью ребенка в маске. Маски носили даже нищие.
Карнавал являл собой удивительное зрелище. Назначались тайные свидания. Совершались измены. Спонтанный секс за дверями и в темных уголках аллей. К удовольствию привыкаешь. Оно сродни горячке. Удовольствие сродни мечте. Некий венецианец описывал, как «женщины, независимо от своего положения, замужние, девицы или вдовы, свободно якшались с профессиональными проститутками, ибо маска стирает все различия; и нет такого непотребства, которым бы они не занимались у всех на глазах со своими любовниками, старыми и молодыми». Существовали и не столь порочные развлечения. Несколько женщин в масках навещали своих знакомых и медовыми чужими голосами перечисляли их недостатки. Дети любят переодеваться и выдавать себя за кого-то другого. Само слово bauta якобы произошло от детского лепета «бау… бау». И, разумеется, нередко говорили, что венецианцы – в сущности, дети. Аддисон верил, что интрига и «тайная история» карнавала «могла бы составить собрание весьма увлекательных рассказов». Венеция, казалось, всегда располагала к сочинению историй. Карнавал открывал возможность другого мира и другой реальности. Он олицетворял вторую жизнь для тех, кто был обманут или считал себя обманутым первой.
I festini (балы-маскарады) были открыты любому человеку в маске; о месте их проведения сообщал фонарь с гирляндой цветов. Внутри под звуки виолончели или спинета гости танцевали менуэт или гавот. Любезные хозяева дома, прогуливаясь среди гостей, требовали плату за вход. В Венеции не было ничего бесплатного.
Относительно ношения масок веками оглашались правила, которые обычно никто не соблюдал. В XIX веке был издан указ: ни один гуляка не смеет заговаривать или прогуливаться с человеком в маске, не получив на это ясно выраженного разрешения. Как можно было обеспечить его исполнение?