Бурлаки
Шрифт:
— Попался, комиссар!
Я ухватился за верхнюю жердь прясла и снова оказался в огороде. Поднял гранату со снятым кольцом. Парни, не ожидавшие такого отпора, ринулись врассыпную.
Сильно заколотилось сердце, когда я увидел выбитое окно в комнате Фины. Открывая ворота во двор, вымазался в чем-то липком. Запахло дегтем. «Гады! Ворота вымазали».
Дверь в избу была подперта колом. Сильным пинком я выбил подпору, распахнул дверь.
Фина с теткой, прижавшись друг к другу, хоронились за печкой. Они даже не смогли толком объяснить мне, что
В комнате у Фины и на кухне полы были усыпаны битым стеклом. В избе не осталось ни одного целого окна. Бумаги на письменном столе залиты чернилами.
Я выглянул на улицу, оглядел с крылечка переулок. Нигде не было ни души.
— Надо уходить отсюда, пока не поздно, — решил я. — Второй раз если придут погромщики, так еще хуже будет.
Закрыв ворота на засов, я вывел перепуганных женщин через калитку в огороды.
По хорошо знакомой дорожке спустились под берег Камы.
Было слышно, как сотнями голосов гудела сельская площадь. Надо было спешить. Мы с Финой взяли старушку под руки и быстро добрались до кирпичных сараев. Здесь я спрятал своих женщин.
Со всех сторон по задворкам и огородам подтягивались к площади красногвардейцы. Я присоединился к ним и очутился в церковном саду.
На каменной стене церковной ограды стоял человек в шляпе и, отчаянно жестикулируя, держал речь. Это был бывший начальник милиции Чирков. Его сильный голос далеко разносился по площади.
— Большевики — шпионы кайзера Вильгельма! Хвастают декретом о мире, а сами посылают вас на войну. Из Сибири к нам идут хунхузы — наши кровные братья, такие же крестьяне, как и мы с вами. Неужели вы подчинитесь приказу большевиков? Неужели у вас поднимется рука на своего брата?
Чирков поднял кулаки над головой и истерически выкрикнул:
— Смерть большевикам!
Вдруг рядом с ним очутился Ефимов.
— Рано нас хоронить задумал, предатель.
Чирков выхватил револьвер и в упор выстрелил в Ефимова. Почти одновременно засвистела тяжелая свинчатка. Ефимов пошатнулся и упал на руки подбежавших красногвардейцев, а Чирков мешком свалился за церковную ограду.
Красногвардейцы ринулись на площадь.
В тот же миг поднялась паника. Мужики с ожесточением нахлестывали лошадей, выбираясь с площади на дорогу. Мобилизованные бросались из стороны в сторону, всюду натыкаясь на штыки красногвардейского кольца.
На церковную ограду залез батальонный инструктор Охлупин и скомандовал:
— Батальон! Ко мне!
И многие мобилизованные, бывшие бойцы учебного батальона, в силу привычки подчиняться приказу своего командира выстроились у церковной стены.
В золотистом небе ярко пылало солнце, по-прежнему щебетали беззаботные птицы. А мы стояли, склонив головы, над своим тяжелораненым товарищем, Панин снял картуз и сказал:
— Ты выполнил свой долг, как подобает большевику, Паша! Мы жестоко отомстим за твои раны.
Через площадь по направлению к нашей группе понурив голову
— Я человека убил, — хмуро проговорил Ушаков, подходя к нашей группе.
— Контрреволюционер Чирков не человек, — злобно сказал Панин, догадавшись, чья пуля насмерть сразила паразита.
Ушаков пристально поглядел на побледневшее лицо Ефимова, что-то хотел сказать, отвернулся от нас и зашагал к реке.
Через час за Камой вспыхнул пожар. Горела избушка Ушакова. Пламя быстро охватило ее, и она сгорела до основания.
В тихом воздухе над лесом долго не рассеивался клубок серого дыма. Потом и он, перемешавшись с редкими облаками, исчез совсем.
«Готовь сани летом, а телегу зимой». Крепко придерживался этой народной пословицы председатель волисполкома Меркурьев — мужик хозяйственный.
Надвигалась осень, и его в последнее время заботила заготовка дров на зиму. Раньше дрова выписывали в лесничестве, прошлую зиму жили на старых запасах. А как быть нынче? Лесничества нет, рубить дрова в местных колках — значит, оставить население без дров и жердей. А дров-то потребуется немало. В волости три школы, два фельдшерских пункта, волисполком, военкомат, нефтебаза, мельница, кооператив, склады…
Меркурьев запросил указаний в уездном совдепе, а тамошнее начальство возмутилось. Зачем, дескать, обращаться в вышестоящую организацию, когда можно проявить власть на месте…
И Меркурьев решил проявить на месте свою власть. Стал он ежедневно подолгу сидеть на берегу Камы. Мы думали, что старый капитан опять по реке затосковал, но оказалось совсем другое.
Однажды, когда Меркурьев был на своем посту, из устья Обвы на Каму выплыл за пароходом большой плот.
Председатель быстро сбежал под берег и, когда пароход подошел ближе, дал из нагана два выстрела и закричал:
— Ставь плот к берегу. Не то всех перестреляю!
На плоту спустили якорь. От парохода отделилась лодка. Выехал сам капитан.
— Алексею Петровичу! — поздоровался капитан. И это не было странно. Меркурьева знали все капитаны на Каме. — Ты чего развоевался?
— Здравствуй, Володя! Знаешь, нынче власть на местах. Подтягивай плот к берегу, и никаких разговоров.
— Не могу, Алексей Петрович. Я вроде извозчика, сам понимаешь. На плоту уполномоченный. Ему и приказывай, если ты власть.
— Ты, Володя, со мной не шути! — сдвинув брови, буркнул Меркурьев. — Делай, что говорю. А то ссажу на берег и сам все сделаю. У нас в Строганове без тебя найдутся капитаны.
— Кто отвечать будет? — спросил капитан Володя.
— Я — власть, я и отвечаю. А ты ни при чем.
Капитан возвратился на пароход. Плотовщики вывезли на берег чалку и подтянули плот к песку. Из «казенки» вышел уполномоченный — молодой человек в кожаном пиджаке и таких же штанах. Спросил:
— Что за остановка? Почему задерживаете плот?