Дикари
Шрифт:
Она не поняла, что галл хотел этим сказать, но спросила:
– Что тебе нужно от меня? Чтобы я попросила за тебя у Цезаря? А знаешь ли ты, что если я снова заговорю о тебе, то он меня спросит, что ты сделал с Манчинией накануне того дня, когда он должен был увезти ее в Остию...
– Я захоронил ее в том склепе, что приготовил для моего друга Менезия, тело которого мне так и не возвратили.
– Что ты говоришь! Как ты осмеливаешься признаваться в том, что ты...
– По приказу Лацертия его люди пронзили Манчинию кинжалом, потому что у нее было
– А почему ты тогда же об этом не рассказал?
– Чтобы не быть обвиненным в еще одном преступлении.
Она покачала головой:
– Твой случай очень трудный... Дай мне несколько дней на размышления. Должен представиться удачный момент, чтобы я смогла поговорить с Цезарем. Он мой брат, но он правит...
– У тебя нет этих нескольких дней. Только один час, не больше.
Ее отяжелевшее, но полное нежности лицо помрачнело.
– Ты не можешь диктовать свои условия! – ответила она, уже начиная догадываться о чем-то. – Почему только час? Тебя разыскивают и ты боишься, что будешь схвачен?
– Вовсе нет. Я должен был быть погребен в Помпеях, как все те, кто жил у подножия вулкана. Никто не разыскивает даже мою тень. Но я сказал – час, так как через час Тит Цезарь, твой брат, должен погибнуть от кинжалов тех, что собрались в его дворцовых покоях и ждут условленного времени.
Сначала ее лицо даже не изменилось, так как она не поняла, что за ужасную новость сообщает Сулла, а потом она воскликнула:
– Что ты сказал?
– Ничего, кроме того, что мне открыли два человека, участвовавшие в заговоре, которых мы захватили в Помпеях и содержим в заключении на судне, доставившем меня в Остию. Вот почему я здесь: чтобы ты провела меня во дворец. У меня в распоряжении сто человек и один час, чтобы предотвратить преступление.
– Вот так! – сказала она. – Кассий Лонгин прислал мне табличку в полдень, предупреждая, что посылает ко мне двадцать стражей для моей защиты, так как получил сведения о том, что в ближайшее время с членами императорской семьи может что-то произойти...
– И даже с твоим младшим братом? – презрительно спросил галл.
На этот раз она посмотрела на Суллу с опаской, и бывший офицер-легионер понял, что она уже подозревала Кассия Лонгина, что она знала о его связи с Лацертием и что Лацертий...
– Галл, ты заходишь слишком далеко, – серьезным и несвойственным ей голосом, в котором слышалась нота иронии, заметила она.
– Нет, – ответил он. – Я выбрал самую короткую дорогу, потому что у нас остается мало времени.
Они оба замолчали, стали слышны крики и смех людей, приглашенных на праздник, знаменовавший собой двадцатилетие богатой патрицианской девственницы, которая еще не знала, как жесток Рим.
– Я не могу поверить в подобное, – наконец произнесла она, отрицательно качая головой. – Те, кто рассказали об этом, хотели тебя обмануть...
Но Сулла чувствовал, что она сама
– Сядь сюда, рядом со мной, – сказала она голосом, полным грусти.
Он повиновался и увидел слезы в ее глазах. Циничная римлянка была всего лишь сестрой, оплакивающей судьбу двоих своих братьев.
– Только не это! Нет, не кинжалом! Не надо крови! Он не сделает такого...
Она взяла его за руку, не переставая при этом плакать, так как хорошо знала, что брат это сделает.
Глава 46
Ночь обманных табличек
Домитилла вышла из жилища Терпния под руку с Суллой. Она направилась к своим носилкам, к которым сразу подскочил кучер. К ней подошел человек, командовавший отрядом стражей.
– Гракх, – сказала она ему таким тоном, что дальнейшее можно было принять за шутку, – представляю тебе моего жениха, Луция...
Гракх улыбнулся и поклонился. Домитилла была известна своими свободными нравами и тем, что она никогда не возвращалась домой одна. В этом городе не принято было удивляться подобному.
– Мы возвращаемся домой, – добавила она, чтобы ее услышали охрана и кучер.
Гракх при этих словах почувствовал огромное облегчение. Он боялся, что ей взбредет в голову поехать в императорский дворец, где она иногда проводила ночь в специально отведенном для нее павильоне, а именно этому он и должен был помешать во что бы то ни стало, исполняя приказ, отданный ему самим Кассием. Она не должна была оказаться во дворце раньше завтрашнего утра. До сих пор все шло хорошо, но если бы пришлось прибегнуть к силе, то разыгралась бы мучительная сцена. Все-таки она была сестрой Цезаря, а он, Гракх, был никто, один среди многих, обязанных подчиняться Кассию Лонгину.
Он не знал, почему был обязан выполнить это приказание, но знал, что получит вознаграждение в пятьдесят тысяч сестерциев, если выполнит это деликатное поручение, или будет отправлен в легион, действующий на берегах Понта Эвксинского[108] в случае провала. Этот легион сражался с дикими скифскими племенами, которые не признавали никаких законов войны и воевали на маленьких лохматых лошадках, к хвостам которых привязывали пленников и волочили их по земле до тех пор, пока те не превращались в кровавое месиво. Кассий Лонгин знал все эти подробности и, воспользовавшись случаем, сообщил о них Гракху.
Сулла устроился в носилках Домитиллы, где растянулся рядом с ней. Ночной кортеж тронулся с места. В носилках галла находился Клувий. Стражи ехали впереди, чтобы расчищать дорогу. Носилки прижимались к стене, когда им навстречу попадались крупные повозки. Сулла в нетерпении пытался определить летящее время.
Наконец приехали к жилищу Домитиллы, которое было окружено садом и одиноко стояло в глубине улочки. И те и другие носилки, сопровождаемые Гракхом, проехали в открытые ворота. Он, к своему огромному удивлению, увидел направляющегося к нему начальника десятка, одетого в такую же форму, что и он, и протягивающего ему табличку.