Дочь роскоши
Шрифт:
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Из всей семьи Картре тяжелее всех смерть Ники подействовала на Катрин.
Лола едва смогла понять, что произошло, – она отключалась от всего, кроме своих насущных потребностей, а София стала почти философски смотреть на жестокости судьбы. И не потому, что ее не взволновала смерть Ники: она очень тяжело переживала это, и вначале ей показалось, что больше горя она уже не вынесет. Но она была не способна больше погружаться в ту безмерную печаль, которая охватила ее при известии о смерти Дитера, к тому же ей через столько пришлось пройти, что чувства ее притупились. Кроме того, ей надо было поддерживать Бернара да еще двоих маленьких детей. Она не могла
Поль был потрясен, получив известие о смерти брата, его мучили угрызения совести и чувство вины – он понимал, что это, видимо, его письмо довело Ники до крайности. Но вскоре его крепкий инстинкт самосохранения взял вверх. Он не имел никакого отношения к тому, что Вив бросила Ники, уговаривал он себя, а их любовь с Ники закончилась задолго до того, как они с Вив встретились вновь. Так что он вряд ли может обвинять себя. И хотя ему было стыдно из-за всего этого, все же в его смешанных чувствах присутствовало облегчение, которое возобладало над другими эмоциями. С одной стороны, он не собирался сталкивать Ники с Вив, с другой – смерть Ники навсегда отодвинула тот ужас, что всегда висел над ним: Вив может бросить его и вернуться к своей прежней любви. Он никогда не забывал своей боли и унижения в ту давнюю ночь, когда, предавшись с ним любви, Вив призналась, что она использовала его как заместителя Ники. Страх, что нечто подобное сможет повториться, висел над Полем как дамоклов меч, так что несмотря на то, что он горевал о своем брате, который был для него героем, в то же время небольшая частичка его души радовалась, что никогда в жизни Ники не будет ему соперником.
Катрин же была безутешна. Она обожала Ники, для нее он был героем, старшим братом, который баловал и поддразнивал ее. И если Поль пытался смягчить свою вину, Катрин считала себя виноватой во всем, ответственной за то, что случилось.
– Ты не должна обвинять себя, Катрин, – ласково сказала София. – Это не было твоей виной.
Но Катрин качала головой.
– К чему ты это говоришь, София. Это именно было моей виной. Если бы я не сказала ему про младенца…
– Но он не из-за этого покончил с собой.
– Может, не из-за этого, но это было последней соломинкой. Да, было. И ничто меня в этом не разубедит.
– Мы все виноваты, – сказала София. – Мне не надо было оставлять его тогда одного. Я должна была понять, в каком состоянии духа он находится, мне надо было убедиться, что у него нет возможности хранить свои обезболивающие таблетки, но я этого не сделала. Это само по себе оправдывает тебя – он уже давно для себя это решил – иначе не стал бы копить столько таблеток. Наверное, он получал лекарства по рецепту гораздо чаще, чем ему требовалось, чтобы сделать такой запас, и он прятал их, это было вроде гарантии, на тот день, когда он больше не сможет выносить жизнь.
– Но я довела его до крайности, – сказала Катрин. Несмотря на ужасное горе, она не плакала. Сначала она не позволяла себе плакать, так как думала, что если начнет, то никогда не сможет остановиться, и хотя тело ее словно отяжелело от бремени невыплаканных слез, они теперь не шли. Катрин бродила в каком-то ошеломленном оцепенении, как после катастрофы, которая погрузила весь ее внутренний мир во тьму и сделала бессвязными мысли.
Накануне похорон вина и горе настолько сдавили Катрин, что она почувствовала, как внутри нее вот-вот что-то разорвется. Она слышала, как София говорит с кем-то по телефону, отдавая распоряжения. Понимая, что больше не может находиться в доме ни минуты, Катрин молча вышла на улицу.
Несмотря на то, что был октябрь, в воздухе все еще витали отголоски летнего тепла. Катрин упрямо шла, наклонив голову навстречу сильному ветру с моря. Она понятия не имела, куда шла, и только оказавшись на экспланаде, поняла, что
Сейчас, в конце сезона, отель не был заполнен. Пристройка, что служила им домом, была закрыта, а гости, проводившие запоздалые каникулы, размещались в основном здании. В это время дня вестибюль был тихим, и только Бренда – регистратор – сидела за столом и с увлечением читала любовный роман. Когда вошла Катрин, она подняла голову, смутившись, что ее застали за чтением, и не зная, что сказать человеку, недавно потерявшему близкого.
– О мисс Картре, мне так жаль, я…
– Ничего, – сказала Катрин. – Мне ничего не надо. Я просто..
Она побрела, не закончив предложения, и Бренда в тревоге посмотрела ей вслед. Катрин обычно всегда любила поболтать!
Катрин прошла через холл к задней двери, которая была открыта, поскольку вела к небольшому плавательному бассейну, выстроенному там, где раньше был огород. В бассейне никого не было, вода в нем казалась такой холодной и голубой при свете октябрьского солнца. Катрин прошла через лужайку, упиравшуюся в конец сада. Здесь сейчас росли цветы и кусты, но яблоня по-прежнему была там – дерево, на которое любили карабкаться Ники и Поль, и которое Шарль всегда грозился спилить, потому что оно вытягивало из земли все соки. Она посмотрела вверх, вспоминая, как они собирали последние оставшиеся яблоки, чтобы забрать их с собой, когда немцы выгнали их из дома. Ей казалось, что события того года подвели черту под ее детством. До того дня все словно купалось в лучах бесконечного джерсийского лета, а все проблемы, что у них были, решались так же легко, как поцелуем успокаивалась боль в ободранной коленке. Катрин подошла к дереву, вытянула руки и обхватила шишковатый ствол, прижавшись лицом к холодной грубой коре. Но слезы все не шли, и только горько-сладкие воспоминания и боль от собственной вины заполонили ее.
Ее мысли прервало прикосновение сухого прутика. Недовольно обернувшись, Катрин увидела аккуратно одетого молодого человека, стоявшего на лужайке позади нее. Она настолько растворилась в своих воспоминаниях, что на миг забыла, что отдыхавшие в гостинице могли прогуливаться по саду, и поэтому удивленно и сердито спросила:
– Кто вы? Что вы здесь делаете?
– Извините меня… – Он умолк, глядя на нее. – Вы Катрин, не так ли? Я Джефф Макколей. Я друг Ники. Я приехал на похороны.
Джефф Макколей – он был в госпитале вместе с Ники. София просила его приехать, в надежде, что он вытянет Ники из депрессии, но он не приехал. Катрин почувствовала приступ враждебности, словно он лично был виноват в смерти Ники.
– Немного поздно, не правда ли? – горько спросила она.
Джефф Макколей был потрясен.
– Да, – тихо сказал он. – Думаю, да. Послушайте, мне правда очень жаль, что все так случилось. Я не хотел вам мешать. Я вас оставляю – с миром.
Он повернулся, чтобы уйти, но Катрин вдруг захотелось, чтобы он остался. Он был связан с Ники, был тем, кто знал ее брата в те годы, когда она не могла быть с ним.
– Мне не надо было так говорить, – извинилась она. – Пожалуйста, не уходите. Расскажите мне о Ники – когда он был в армии. Расскажите о нем – пожалуйста!
– Ну, тут особенно нечего рассказывать, – немного неловко сказал он. – Я не знал его в армии, только в госпитале. Я знаю, что он очень тяжело переносил то, что был парализован. Думаю, этого мы все боялись больше всего, и мне повезло. Но все равно я никогда не думал, что Ники… у него была такая сила воли. Это как раз доказывает, что никогда не знаешь… – Он оборвал себя, но Катрин молчала и ждала, и через мгновение он продолжал: – У меня тоже было повреждение позвоночника, но оно оказалось излечимым, слава Богу. Когда я был в инвалидной коляске, мы с Ники устраивали гонки по лужайке.