Донор
Шрифт:
– Бэрэлэ! Бэрэлэ! Рыжий! Рыжий!
Он старался, хотя вскоре понял, что взял слишком быстрый темп: "Господи! Я забыл на какую дистанцию этот чертов заплыв. Если на сто метров, я выдержу, а если на четыреста, мне конец".
– Но крики сокурсников подстегивали, не позволяя снизить скорость. Он не успевал набирать в легкие воздух, и дефицит кислорода постоянно нарастал, увеличивая тахикардию, накапливая молочную кислоту в обезумевших от побоев и нагрузок мышцах.
Дорожка, по которой он плыл, стала бесконечной. Позже он понял, что плывет один: соседние дорожки
Он миновал игроков и опять плыл в бесконечном бассейне, подбадриваемый криками. Усталость исчезла вместе с одышкой, сердцебиением, страхом и болью. Он втянулся в привычный ритм, позволявший когда-то проплывать по два-три километра ежедневно. Он понял, что гонит его вперед странная, неведомая сила и что там его ждут.
Он почувствовал, что плывет в открытом море: теплая соленая вода, попадавшая в рот, пахла йодом и солнцем. Он плыл без усилий: ему казалось, что тело, утратившее вес, просто движется вместе с прибоем.
"Я же Водолей!" - вспомнил он, чувствуя, что все реже всплывает на поверхность. Глубокая вода неудержимо тянула в себя. Он вздохнул, готовясь к очередному погружению, и вдруг увидел любимую бабушку: она сидела в старом ленинградском кресле, обитом плотным вельветом с кожаными подлокотниками и улыбалась, держа в руке янтарный мундштук с плоской вонючей сигаретой "Прима".
– Женичка!
– Заорал он.
– Я сейчас! Только выйду из бассейна!
– Нет, нет, Боринька! Плыви! Я подожду.
– Я так рад, что с-снова вижу тебя, - сказал БД, продолжая плыть кролем.
– Когда позвонили и сказали, что ты умерла, не смог найти в себе сил приехать на похороны. Мама поехала одна... Прости...
– Ты опять чего-то испугался. Мне тебя не хватало тогда... на похоронах...
– Женя!
– С укором сказал он.
– Не с-сыпь соль. Я и так все эти годы мучаюсь и казню себя за это. Ты прекрасно знала, как я тебя любил, как ревновал ко всем и мучился от этого. Ты была лучше всех...
– Гамарджоба, Боринька!
– Пол приветливо махнул рукой и привстал с кровати, придерживая рукой дергающиеся магистрали соковыжималки.
БД увидел, что камера Полова искусственного желудочка работает с максимальной нагрузкой, полностью замещая работу собственного сердца. Это было редкое и приятное зрелище, потому что в большинстве случаев экскурсии мембраны осуществляются очень вяло.
– Хай, Пол!
– Крикнул он в ответ.
– Погляди, как гуляет мембрана в твоей соковыжималке. Продуктивность разгрузки не меньше 80%, а ты, дурень, говорил: "Отключи, отключи!"
– А я и сейчас прошу тебя, Боринька, отключи!
– Пол! Помнишь, сколько раз ты ошибался? Но ни разу не пришел и не
– Это тебе, Боринька, казалось, что ты был прав. Ни мне, ни другим так не казалось.
– Почему никто из вас никогда не говорил мне об этом?!
– Заорал БД, пытаясь остановиться.
– Ты не слышал...
– Не дури, Пол! Ты хотел пришествия Гамсахурдии сильнее всех. Ты надеялся, что с его приходом тебе легко и просто будет занять мое место в лаборатории. Ты заразил остальных ожиданием социальных перемен. А гвардейцы Гамсахурдии выстрелили в тебя.
– Но ты-то, ведь ты спас меня, Боринька
– А ты хотел, чтоб я дал тебе умереть? Смерть - не расплата... даже за самые большие грехи... Глядя в прошлое, я все больше понимаю: причинять людям зло так же опасно, как делать слишком много добра.
– БД улыбнулся. Лярошфуко, тот, что на девчонке умер... Он-то знал, что говорить...
– Я тоже умер, - сказал Пол, привычно поправил держалку искусственного желудочка и добавил:
Я не знаю, Боринька, кто поджег лабораторию... Детьми клянусь!
– Зай гезунд, Бэрэлэ!
– Их вечная и верная домработница Хава Смирнитская, по прозвищу Манька, пятидесятилетняя старая дева из интеллигентной еврейской семьи в Полтаве, похожая на профессора консерватории, укоризненно смотрела на него через приоткрытые двери кухни.
– А что я говорила, ребенок! Ты опять забыл про котлеты, оставленные вместе с гречкой в кастрюльке, завернутой в газеты и бабушкин плед.
– Маня! Я не ем рыбные котлеты. Ты же знаешь.
– Эта девка-гойка, которую ты тайно водишь в дом уже который раз, не нравится мне. Похоже, всем дает... Я собралась звонить бабушке на дачу, чтоб порадовать ее твоей всеядностью.
– Ты спятила, Манефа! Это Инна. Ее папа - тот красивый генерал с лампасами на штанах, что нравится тебе. Твой приятель, хромой майор с усами, - его подчиненный. А теперь звони бабушке, старая сука!
Между ним и Манькой была разница в 25 лет. Ему иногда казалось, что меньше, иногда - больше. Она была его первой женщиной - с длинными еврейскими ногами и коротким юным туловищем, не знавшим родов.
"Я уже никогда не узнаю, чью команду она выполняла, совращая меня в 16 лет: бабушкину или мамину, - подумал БД, - когда однажды среди ночи пришла в мою комнату и старательно, без страха быть застигнутой врасплох, будто готовила очередной обед, научила первым сексуальным премудростям."
– Форель считал, что в любви позволено все, - объясняла она.
– . Сексуальные контакты не терпят прямолинейности и традиционализма. Поэтому вспомни, Бэрэлэ, чему я тебя только что научила, разбуди фантазию, соберись с силами еще раз и... делай со мной, что хочешь. Опыт и мастерство здесь приходят только с годами...
Занятия в сексуальном университете, в котором ректором, деканом и преподавателем служила Манька, продолжались несколько месяцев. После Маньки ему перестали нравиться девчонки-школьницы. Его стали интересовать взрослые замужние женщины. Но только Манька иногда позволяла ему заняться с собой любовью, всякий раз приговаривая: