Дядя Ник и варьете
Шрифт:
— Не знаю.
— Будет тебе страдать.
— Я просто задумался.
— Да уж известно. — Она допила последний глоток и криво усмехнулась. — О ком же это? О чистой крошке Нэнси или о коварной старой Джули?
— Ни о той, ни о другой. У меня другие заботы, Сисси.
— Только не в этот поздний час, ты просто не имеешь права. Да и я у тебя в гостях, разве нет? А у меня все то же, что и у них. Если не веришь, я тебе покажу. — Тяжело дыша и цепляясь за меня, Сисси попыталась встать. — Почему бы нам немного не поразвлечься? С ней же ты развлекался вовсю, верно? Я даже ревновала. Сиди тихо, дурачок.
И тут началась схватка, которую я не должен
— Постой, постой, Сисси, — сказал я твердо, держа ее на расстоянии вытянутой руки. — Если сейчас у нас что-нибудь начнется, то так оно и пойдет, и рано или поздно, — думаю, что довольно скоро, — дядя Ник все узнает, и что тогда с нами будет, как по-твоему?
— Уйти придется мне, а не тебе…
— Вернее всего — обоим. Но сейчас я думаю о тебе, Сисси, особенно после всего, что ты тут сгоряча наговорила. Ведь он никогда и слова не вымолвил о новой девушке. Впереди у нас долгие месяцы работы, — ты сама так сказала, — и я не вижу, зачем ему портить номер. Если только он не подумает, что между нами что-то есть…
— А этого не будет, потому что ему я и в самом деле нужна, — с горечью сказала она и отодвинулась. — Хотя бы из гордости. Ведь я — часть его имущества. А тебе я ни к чему. Я знаю…
— Нет, не знаешь. Я просто хочу быть благоразумным… за нас обоих. — Я долго продолжал в том же духе, встав в позу искреннего борца с искушением, а она сидела у стола, обхватив голову руками; волосы у нее растрепались, глаза были закрыты, надутые губы застыли бесформенным пятном; лицо оставалось в тени — свет падал на ярко-желтую блузку; так я и запомнил эту картину. Я считал, что веду себя необыкновенно умно, что благородно сопротивляюсь и, не оскорбляя ее чувств, держу Сисси на расстоянии; но будущее показало, что для всех нас было бы куда лучше, если бы я не умничал и не щадил ее чувств, а прямо заявил, что она мне совсем не нравится, — тем более что это была святая правда.
— Пошли, Сисси, — сказал я наконец. — Уже поздно, а тебе далеко ехать. Я провожу тебя до автобуса или метро. И смотри не забудь свой джин. Тут еще немного осталось.
— Ладно, пригодится, — пробормотала она и занялась своим лицом. Она уже явно оправилась. На улице взяла меня под руку и засеменила рядом. Ей было лучше, чем мне. А мне и невдомек было, что станется с Сисси Мейпс.
Помнится, Нэнси Эллис я встретил не на следующий день, а через день после визита Сисси; на письмо мое ответа так и не было, и я понятия не имел, где она и что делает. Утром я пошел в Национальную галерею, потом закусил и выпил пива в кабачке рядом с «Колизеем» и спустился в метро на Лестер-сквер, чтобы ехать к себе — это был не самый короткий путь, но я любил открывать новые места. Я спустился по лестнице, прошел между платформами и, хотя знал, которая моя, на мгновение остановился в нерешительности. Я повернулся и взглянул на поезд, стоявший у другой платформы. У окна сидела девушка, очень похожая на Нэнси. Я подбежал ближе — это и была Нэнси, она с увлечением читала книгу. Я издал какой-то дурацкий возглас, — она все равно не могла меня слышать, — но прежде, чем я успел постучать в окно или добежать до двери, поезд тронулся. За каких-нибудь двадцать секунд я успел найти ее и снова потерять. Я стоял и смотрел, а поезд медленно набирал скорость и, покачиваясь, уходил в черноту, унося Нэнси бог весть куда по темному туннелю; и тут я проклял свою нечаянную удачу.
Однако этот короткий
Я сказал, что мне надо навести справки о моей приятельнице мисс Нэнси Эллис.
Не удостоив меня взглядом, она порылась в каких-то бумагах.
— Здесь такого имени нет, — процедила она.
— Она выступала в номере под названием «Сьюзи, Нэнси и три джентльмена»…
— Ах, эти… — таким тоном, словно они выброшены на помойку. — У нас их номер больше не числится.
— А вы не знаете…
— Понятия не имею. — И она знаком велела мне убираться.
И я ушел, потому что чувствовал себя дураком, и еще потому, что там было слишком много ожидающих. Правда, скажи я ей, что я родственник Ника Оллантона и выступаю вместе с ним, она, возможно, вела бы себя иначе. Но я постеснялся. Когда я медленно двигался к выходу, ко мне подошел молодой человек из числа ожидавших. Под глазами у него были синие круги, а по краю воротничка красная каемка, что подчеркивало, что он действительно актер.
— Такую и пушкой не прошибешь, — начал он весело, — ее бы во флот, вместо дредноута. Просился на прослушивание, мальчуган?
Я ответил, что — нет, так как работаю в другом месте, но хотел бы найти одну девушку, чей номер больше не числится у Джо Бознби.
— Скажи мне ее прекрасное имя, мальчуган.
— Нэнси Эллис.
— Слыхал и видал. Знакомое имя. Постой-ка… — И тут же, возродив было мои надежды, разбил их в прах. — Нет, ничего не могу сказать тебе, мальчуган. Но знаешь, как надо действовать: прочеши все объявления в театральных листках. Где-нибудь непременно найдешь, даже если она сейчас в «простое».
И он выпалил подряд названия театральных и эстрадных еженедельников, которых насчитывалось тогда штук пять или шесть. Не без хлопот я сумел их купить и отправился в Уолхем Грин, чтобы тщательно все проштудировать. Однако никаких упоминаний о Нэнси Эллис или о Сьюзи и Бобе Хадсоне обнаружить не удалось. Я был вне себя. Так, наверно, чувствует себя путник, у ног которого в пустыне вдруг забил родник и сразу же пропал в песках.
В последнюю нашу неделю в Лондоне я снова зашел в контору Джо Бознби, на этот раз вместе с дядей Ником, который, не объясняя причин, накануне попросил меня быть там. В первой комнате опять сидели люди, и мне показалось, что те же самые, что и в прошлый раз. Дядя Ник прошел мимо дракона, даже не повернув головы в ее сторону, а я, стараясь не отставать, проскочил вместе с ним прямо в кабинет Джо Бознби, забитый мебелью красного дерева, подписанными фотографиями, глубокими креслами и густым запахом сигар, смешанным с ароматом виски и бренди.