Фэнтези-2005. Выпуск 2
Шрифт:
— Простите великодушно, ваша светлость! Мы — люди маленькие…
В душе Конрад простил цирюльника за докучливость. Будь обер-квизитор на месте цивильного реттийца, а тем паче беженца-нелегала, он тоже никак не захотел бы оказаться свидетелем тайн Приказа. Но брать депешу в распаренные руки, ломать печать, портя все удовольствие от посещения цирюльни… Мельком Конрад заметил, что мастер-стригунец приостановил работу над париком и ждет, напряженно морщась. Из-за шторы, отделявшей зал от лаборатории шиньонов, блестел карий глаз владельца цирюльни. В глазу явственно отражалась память о змеиных ямах и непостоянстве знатных особ.
— Ладно, —
Бравый курьер возник как по мановению волшебной палочки. Сургуч печати хрустнул, лист пергамента развернулся с насмешливым шуршанием.
«…Немедленно прибыть… — разбирал Конрад знакомый витиеватый почерк, мрачно понимая, что выходной день закончился, не начавшись, — к месту происшествия… переулок Усекновения Главы, дом четыре, гостиница «Приют героев»… следственный наряд в составе дюжины ликторов выслан… провести осмотр с тщанием… сим заверяю…»
И подпись.
Вильгельм Цимбал, прокуратор Бдительного Приказа.
Перед уходом в качестве утешения барон приобрел у раболепствующего Иридхара новый набор для маникюра. В гнездах экзотической шкатулки лежали пилочки ногтевые и полировальные, палочка для заусенцев, палочка из апельсинового дерева для отодвигания кутикулы, малые ножницы и пять флаконов с лаком.
Обер-квизитор первого ранга согласно Уставу должен служить примером для подражания. А посещение цирюльни, сами видите, не всегда возможно довести до логического конца.
Конрад фон Шмуц презирал суеверия. И потому лишь смеялся, когда ему говорили, что стричь ногти в субботу — предзнаменование либо грядущих потерь, либо прихода возлюбленного. Но сейчас, в шестой день недели, гоня вороную кобылу к переулку Усекновения Главы, он был склонен признать наличие в суевериях зерна истины.
Хорошее настроение барон уже потерял.
Оставался приход возлюбленного.
Фасад и парадный подъезд «Приюта героев» не производили впечатления сцены, где завершился последний акт трагедии. С каштанов, росших вдоль переулка, мирно осыпались плоды — твердые, словно изготовленные из обожженной глины. Вот один каштанчик треснул ближайшего ликтора-охранника по макушке: бедняга снял кивер, желая вытереть рукавом вспотевший лоб, и теперь обиженно вертел головой. В лазоревом мундире, подпоясан алым кушаком, дородный, румяный и потный от трудов праведных, ликтор чудесно дополнял картину ранней осени. Осень… желтые, багряные, темно-зеленые листья… Дикторский кивер — темно-синяя лопасть из сукна, обшитая ярко-красным галуном, плюмаж из рыжих петушиных перьев, латунная кокарда. Палитра щедрого живописца. Ага, вот и первая несообразность.
Гостиница категорически не вписывалась в пейзаж.
Она была строго черно-белой.
Фонари у входа: слева — черный, с обвившейся вокруг столба змеей, справа — белый, увенчанный оптимистическим голубем. Створки входной двери: правая выкрашена свинцовыми белилами, левая — казенной тушью, какая идет для отчетов и рапортов. Левая часть здания от окошек цокольного этажа до черепицы на крыше — цвета расплавленной, пышущей жаром смолы; правая от входа в погреб-ледник, где хранилось съестное, до каминной трубы, торчавшей наверху, — снежная целина, девственная, не тронутая даже галочьими следами. И лепнина на стенах: голуби,
Крылось в этой двуцветности что-то неприятное, вызывающее душевное отвращение.
Конрад попытался вспомнить сплетни или слухи, связанные с «Приютом героев» и в итоге остался с носом: память отказывала. Какая-то ерунда, игры золотой великосветской молодежи… или нет, не игры, а проведение редкого обряда, интересного только узкому кругу посвященных…
— Здравия желаем, господин обер-квизитор!
Спешившись, барон кинул поводья подбежавшему ликтору, кивком ответил на приветствие и двинулся к гостинице. Сзади цокали копыта лошади и топали сапоги детины. Сам ликтор помалкивал, ожидая вопросов. Видимо, знал барона в лицо и помнил, что тот не любит болтунов.
Еще Конрад фон Шмуц не любил людей выше его ростом. К сожалению, таких получалось несомненное, отвратительное большинство. Посему обер-квизитор носил обувь на высоких каблуках и часто предавался мизантропии.
— Что случилось? — не оборачиваясь, поинтересовался барон.
— Осмелюсь доложить, ваша светлость, побоище. Брань с отягчающими.
— Когда?
— По всем приметам, в полночь. Шестеро постояльцев сгинули, как не бывало. В Белой зале разгром. Со стороны ГУ тупика — следы вооруженного сопротивления.
— Сопротивления? Кого и кому?
— Не могу знать! Полагаю, что постояльцев этим… злодеям, пожелавшим остаться неизвестными!
— Тела погибших? Раненые?
— Отсутствуют, ваша светлость! Либо вывезены, либо того… магическим путем!
— Соседей опросили?
— Осмелюсь доложить, тут соседей — с гулькин хвост. Какие есть, тех опросили с тщанием…
— Ну?
— Не видели, не слышали. Заперлись ночью на все замки и тряслись от страха. Я спрашиваю: отчего, мол, тряслись, если не видели и не слышали? — пожимают плечами. Мы, говорят, всегда трясемся. По поводу и без.
— Выброс маны зафиксирован? Уровень?
— Не могу знать! Нам приказали до вашего появления не докладывать о происшествии в Тихий Трибунал!
Сняв форменную треуголку, Конрад за косу приподнял парик и осторожно почесал затылок. Пожалуй, верно. Прокуратор Вильгельм, опытный интриган и хитрая бестия, случайных приказов не отдает. О конфронтации между Бдящими и магами Тихого Трибунала в Реттии знал каждый сопляк, торгующий пирожками вразнос. Обе службы втайне полагали, что чудесно справятся с делами любого профиля; особенно если Его Величество Эдвард II расформирует конкурентов за ненадобностью, переведя часть уволенных бездельников в безусловное подчинение оставшейся службе. Так, на всякий случай, в качестве временных консультантов и мальчиков на побегушках.
Барон был достаточно неглуп, чтобы умом не разделять подобных заблуждений.
Но ведь сердцу не прикажешь!
Тем временем они подошли ко входу в гостиницу. Навстречу, нюхом учуяв высокое начальство, вылетел хозяин «Приюта героев»: узкоплечий, носатый коротыш с куцей бороденкой, похожий на норного вельштерьера. Барон испытал разочарование: он втайне ожидал увидеть шута горохового в двуцветном, черно-белом трико. А увидел скандального бюргера, потерпевшего непредвиденный убыток и готового обвинить власти во всех смертных грехах.