Город
Шрифт:
Григорий со своей семьёй с неведомой никому силой и огромнейшей прытью рвался вперёд. Казалось, на подступы к мостику уже никак нельзя было пробиться, ну никак нельзя, но он пробивался. Медленно, не без оскорблений и пинков в его спину, но пробивался.
— У нас билеты! — Закричала мама Паши умоляюще. — Пропустите, пропустите моего мужа!
Отец сматернулся в кулак, а Павел вдруг почувствовал необычайную лёгкость. Будто с него сбросили тяжёлый груз. Он обернулся и увидел свою мать, которой в волосы вцепился один из мужиков. Паша не колеблясь ни секунды разжал пальцы и отпустил куртку своего отца,
На четвёртый толчок у него получилось, он добрался до неё, чуть ли не ступая на человеческие лица.
Мама кричала и звала на помощь, но ей закрыли рот. На неё надавило бесконечное перекрестие рук, точно паутина, где нельзя было даже сразу понять кому какие руки принадлежат. Кто-то, не найдя на ней билетов, начал топтать и бить её по голове. Паша беспомощно толкал людей, кричал, просил, чтобы они расступились, но они не слушали его — люди разрывали маму буквально на части, срывая с неё одежду, засовывая ей руки везде, куда только могли добраться, в поисках заветных билетов.
— Катя! Катя! — Также беспомощно звал отец, пытаясь дотянуться до неё.
— Не трогайте её ублюдки, билеты у меня! — Храбро объявил музыкант, тут же опрокинутый на колени. Кто-то кулаком огрел его по уху, оно больно жгло, ещё кто-то вцепился в его дорогущее пальто, сорвал с головы кепи, пуговицы летели брызгами, чьи-то пальцы пытались выдавить ему глаза.
— Паша, нет, не трогайте его! — Завопила полурастерзанная, полувыпотрошенная Катерина, её отнесло течением, когда Павел сказал, что билеты на самом деле у него, теперь она могла хотя бы говорить, а точнее кричать. Они вдвоём лежали, распростертые на брусчатке, на них сыпался людской гнев в виде ударов чужих грязных ботинок в лицо, а они ничего не могли сделать.
— Билеты у меня! Билеты у меня, подонки! — Окликнул толпу, словно боевым кличем, готовясь принять удар, Григорий.
Несколько людей тут же кинулись и на него, но он врезал сначала одному, затем другому, сам же Паша мертвой хваткой вцепился в ногу, которая секунду назад пинало его в нос — это позволило ему подняться на колени.
— Паша… — Его отец из последних сил пытался крикнуть, но люди давили, сжимали грудь, теснили в сторону, подальше от семьи. Хозяин той самой ноги, за которую уцепился Павел, ловко шнырял по карманам Григория. Внезапно он наткнулся на что-то, его рука дрогнула, вжалась в кулаке, дабы не показывать приз, вынырнула из чужого кармана и занырнула в свой. — Паша… — Силясь выжать из себя хоть слово, снова позвал отец. — Стреляй!
Музыкант, несколько мгновений колеблясь, взглянул сначала на свою мать, которую добивали ногами уже чисто из злости, затем на отца, которому били в пах, в кадык и в глаза, и все раздумья тут же улетучились.
Павел рванул из широких штанин револьвер. Не глядя вперил его в чьё-то тело, пальнул. Снова тыкнул дулом в кого-то, ещё только
В получившемся кругу оказалось шесть человек. Мать лежала на брусчатке в крови и многочисленных ушибах без сознания. Отец твёрдо стоял на ногах, пытаясь надышаться воздухом, доступ к которому ему перекрыли в схватке. Ещё двое лежали раненые, истекая кровью и стеная. Один распахнул белую рубаху, она на глазах намокала красным пурпуром. Это был молодой парень лет двадцати, с его глаз катились слёзы, он звал на помощь:
— Мама, мама. Где ты?
Второй был мужчиной среднего возраста и с бородой. Паша попал ему прямо в колено, прострелив коленную чашечку — теперь он на всю жизнь останется инвалидом. Павел взглянул на его ботинок, на том были следы маминой помады. О выстреле в него он не жалел.
Третьим был тот самый, который украл билеты. Кто-то из толпы врезал ему, заметив это, и выпихнул его в круг.
Отец подошёл к своему сыну, забрал револьвер, проверил количество патронов. Да. Именно столько. В барабане было пусто, щелчков, выдающих это, никто не услышал, все были заняты своими делами.
Тогда в отеле Паша скинул в мусоропровод не револьвер с патронами, он всего лишь вытащил из барабана большую их часть, а затем скинул вниз, проворно сунув огнестрел обратно за пояс. Григорий заметил этот ход, но посчитал, что лучше даст себя одурачить и они останутся с оружием, чем без него.
— Товарищи, я не хочу снова стрелять в вас, — заявил Григорий. — Но мне придётся стрелять, если кто-то из вас помешает мне или моей семье добраться до корабля. Думаете, патрон на всех не хватит? Вы правы, на всех не хватит. Но кто из вас решиться пойти первым? Идите и получите пулю в лоб. А мужикам я отстрелю яйца, только суньтесь, козлы, — отец блефовал, но и виду не подал, что сейчас, решись кто-нибудь на него напасть или сделать хотя бы пару шагов, то вся семья Дементьевых будет растоптана и убита.
Катя застонала от боли, вернувшейся к ней вместе с сознанием, Григорий жестом показал Павлу помочь ей подняться, одеться и идти к кораблю, сам же он пошёл к человеку, который выкрал у них билеты. С размаху он зарядил ему по затылку металлическим прикладом, вырвал билеты из рук и прибился к своему сыну и жене.
Они начали продвигаться к дредноуту, люди завистливо смотрели на них, решались, бросаться им в атаку или нет, поглядывали на людей по сторонам; те точно также стояли и ждали, пока кто-то рванёт в атаку. Но никто не рвался.
Никто не рвался некоторое время, а затем один человек всё же вышел из толпы.
Стенки прошлого круга смыкались, раненых обступали, человеком, который первым вышел из людских рядов, была мама того молодого парня с белой, а теперь уже красной рубахой. Он безжизненно закатил глаза к облакам, плывущим по небу, а мать прильнула к его телу, склонилась над ним, терзала себя и лила над его трупом горькие слёзы.
Григорий услышал пронзительный женский крик, крик боли, но не повёл и глазом, продолжая держать перед собой револьвер, который заставлял людей расступаться.