Иллюзия греха
Шрифт:
— Кажется, да. Георгий Сергеевич всегда ночует здесь, а Ильяс вроде сегодня никуда не собирался. Хочешь зайти?
— Если ты не возражаешь. Я обещаю вести себя тихо и громких звуков не издавать.
— Ну пошли.
Они тихонько вошли в квартиру. Тишина была такой мягкой и густой, что казалось, будто никого нет. Пустые комнаты. И всюду темно. Приличный сосед, вероятно, спит глубоким сном, подумал Олег, а Ильяс где-нибудь шатается. Не хватало еще нарваться на него, выходя из квартиры. Вот номер будет. В комнате Ира без лишних слов начала привычно стелить постель. Жестеров смотрел на нее и удивлялся той щемящей жалости, которая рождалась в нем рядом с этой девчонкой. Он сам вырос в нищете и знал, каково это — быть одетым хуже других, полуголодным и вечно невыспавшимся, потому что надо вставать ни свет ни заря и помогать матери
— Слушай, Иришка, — начал он шепотом, — а твои торговые жильцы не продают тебе тряпки по оптовым ценам? У них покупать тебе было бы выгоднее.
— Да что ты, — она махнула рукой, — не буду я с ними вязаться.
— Почему?
— Потому. Раз попросишь — тебе одолжение сделают, а потом будут думать, что облагодетельствовали меня, и вообще на шею сядут. Нет, Олежка, с ними нужно дистанцию держать, только тогда все будет нормально. Не нужны мне ихние тряпки, в своих прохожу.
— А что они привозят? — поинтересовался Олег как бы между прочим. Кожу, меха? Или, может быть, дешевый трикотаж?
— Не знаю и знать не хочу, — отрезала Ира. — Не мое это дело. До тех пор, пока я к ним не суюсь, они меня не трогают. Слава Богу, почти два года жильцов пускаю, и ни разу ничего плохого не случилось. И дальше так будет. Ну? Мы ложимся или моих жильцов обсуждаем?
Олег понял, что переборщил в своем интересе к квартирантам, и стал поспешно раздеваться.
То ли погода в этот день была тяжелой, то ли устал он, но почему-то уходить ему страшно не хотелось. После занятий любовью с Ирой на него навалилась слабость, ноги и руки стали вялыми, непослушными, и больше всего на свете ему захотелось остаться здесь, в этой квартире, в этой комнате, на этом диване, повернуться на бок и уснуть. И проспать часов двенадцать. Мудрено ли — почти две недели ложиться то в два часа ночи, то в четыре, а вставать, как и положено, в половине восьмого, чтобы в девять уже быть на работе. Это только Ирка может спать по три часа и чувствовать себя вполне сносно, а он, Жестеров, так не может.
Но дать себе поблажку он не мог. Уже хотя бы потому, что Ира твердо стояла на своем: жильцы не должны знать о его визитах. И он не имел права ее подводить. Что касается Веры, то она давно привыкла к его круглосуточной работе, не ревновала и ничему не удивлялась. А в последнее время она, кажется, вообще не замечает, появляется он дома или нет, с головой ушла в свою беременность, только и думает, что о диетах, процедурах, осмотрах, прогулках и здоровом образе жизни. Но это и хорошо, будущая мать должна заботиться о ребенке с момента зачатия, а не тогда, когда он уже родился, об этом еще древние китайцы говорили.
Нехотя, через силу выбрался он из постели и начал одеваться, чувствуя неприятную слабость и подрагивание ножных мышц. Такой режим до добра не доведет, это точно. Мягко ступая по полу в одних носках и держа в руках легкие летние туфли, он следом за Ирой вышел в прихожую и выскользнул за бесшумно открытую дверь, успев торопливо коснуться губами щеки девушки. Дверь тихо закрылась за ним. Олег перевел дыхание, надел туфли и медленно пошел вниз по лестнице. Впервые за последние дни он пожалел о том, что оставил машину возле «Глории». Внезапная усталость была такой сильной, что десятиминутная прогулка по ночной прохладе, которая раньше радовала его, сейчас представлялась Олегу каторжным трудом. На улице, однако, он почувствовал себя намного лучше. Наверное, во всем виновата духота, от духоты он так расклеился. Жестеров приободрился и уже веселее зашагал в сторону «Глории», не подозревая о том, что его длинные мускулистые ноги отмеривают последние метры, которые ему суждено пройти по грешной земле.
Субботы, а частенько и воскресенья он давно уже привык проводить на работе, в своем кабинете. Сегодня тоже была суббота, и он, как обычно, сидел за своим письменным столом, разложив перед собой бумаги — отчеты, справки, анализы, результаты экспериментов. Но уже битых два часа бумаги эти лежали нетронутыми. Валерий Васильевич смотрел на них невидящими глазами и никак не мог собраться с мыслями. Два часа назад позвонила Вера и срывающимся голосом пролепетала:
— Олега убили.
Подробностей она не знала. Просто проснулась вместе со всеми жильцами многоквартирного
Валерий Васильевич успокаивал Веру как мог, но сам плохо слышал себя, думая только об одном: «Обошлось. Снова меня Всевышний уберег. Обошлось».
Он ни в коем случае не мог допустить, чтобы муж Веры Жестеровой привел к нему свою знакомую на консультацию. Все что угодно, только не это. Назначив визит на пятницу, он надеялся что-нибудь придумать, но ничего толкового в голову не пришло, и он просто перенес консультацию на понедельник. К понедельнику он рассчитывал либо заболеть, либо срочно уехать в командировку на консилиум к какому-нибудь высокопоставленному серьезному больному, либо еще что-то... И вдруг такая удача! Он не мог поверить сам себе. Правда, кое-какие сомнения его еще гложут. А вдруг Жестеров оставил своей подружке телефон того доктора, который должен ее принять в понедельник? Олега-то нет в живых, а в любую минуту может раздаться звонок по телефону, и милый девичий голосок напомнит Валерию Васильевичу об обещании ее посмотреть. Куда деваться? Можно, конечно, как-нибудь повежливее отказать. Но вдруг она знакома с Верой? И если за нее Вера попросит, ему уже не отвертеться. Черт! Надо же, как все складывается...
Но все-таки хранит его Создатель, грех жаловаться. Внезапно мысль его повернула к Вере. Не дай Бог, с ребенком что-нибудь случится. Вера сейчас в ужасе, тут и до преждевременных родов недалеко, если переволноваться. Ее начнут таскать к следователю, потом придется заниматься похоронами. И за всеми перипетиями она начнет пропускать сеансы. Вот это уже совсем плохо. Столько труда — и все насмарку! Конечно, есть еще Зоя, и ребенок, которого она носит, более ценен, чем ребенок Веры... Однако Вера, оставшись без мужа, может повиснуть на Валерии Васильевиче, вцепившись в него мертвой хваткой. Будучи замужней дамой, она мало на что могла претендовать, а оставшись вдовой, она будет иметь все права на внимание со стороны отца своего ребенка. Можно, конечно, жениться на ней, Зоя ничего не узнает, он как был для нее женатым человеком, так и останется. Но дожить свой век в обществе взбалмошной энергичной красотки ему не улыбалось. Зоя — совсем другое дело. Тихая, забитая, домашняя — как раз то, что нужно. Она, как и Вера, будет прекрасной матерью, но в отличие от Веры будет еще и превосходной женой. Какие глупцы мужчины, когда женятся на возлюбленных, которых уводят от мужей! Если она предыдущему мужу изменяла, то где гарантия, что и тебе рога не наставит? Нет, жениться можно только на тех женщинах, у которых ты — первый. На таких, как Зоя. С такими нужно правильно себя повести — и останешься единственным. А с теми, у которых ты не первый, ты наверняка не останешься последним. Закон жизни. Интересно все-таки, кто же это Олега?.. И так вовремя.
С десяти вечера до восьми утра входы в корпус детского отделения больницы охраняли работники милиции. Задачей Михаила Доценко было присматривать за Наташей Терехиной днем, особенно в часы посещений, когда в отделение мог пройти кто угодно. Его одели в белый медицинский халат, повесили на шею фонендоскоп и объяснили, как и что нужно делать, чтобы Мишу принимали за нового доктора. В основу легенды было положено умение капитана Доценко работать с памятью. Он действительно много в свое время прочитал об этом и еще больше тренировался, поэтому при определенных условиях вполне мог сойти за специалиста, занимающегося с детьми, получившими в результате несчастного случая травму черепа. В первый же день пребывания в больнице Миша познакомился со всеми тремя Терехиными — шестилетним Павликом, тринадцатилетней Олей и семнадцатилетней Наташей. Позанимавшись минут сорок с Павликом, он сделал для себя вывод, что мальчик нормально развивается, хотя его обучением здесь никто не занимается специально. Для своих шести лет малыш знал довольно много, что было особенно удивительным, если учесть, что всю сознательную жизнь он провел именно здесь, в больнице, и ничего, в сущности, не видел, кроме больничных стен и больничного парка.