Кляча в белых тапочках
Шрифт:
– Во второй половине дня Саша освободится, возьмешь его и съездишь в этот Приозерный, – согласился Дмитрий Палыч, явно обрадованный тем, что я не шумлю и не скандалю.
Можно подумать, у нас больше шуметь некому! Это я думала, уже вернувшись со съемки в ГУВД. Дежурный брифинг, как и следовало ожидать, оказался скучным. Журналисты откровенно зевали, толстый милицейский полковник, озабоченно насупив белесые бровки, скороговоркой зачитывал доклад. Щеки докладчика лежали на погонах, и это обстоятельство оказалось единственным интригующим моментом: циники-журналисты от нечего делать заключали пари, отпечатаются ли полковничьи звезды с погон
Зато в телекомпании было, как обычно, весело. В данный момент до моего рабочего места доносились отголоски скандала, происходящего в кабинете главного редактора.
Вчера вечером кто-то из наших раззяв-выпускающих – директор как раз сейчас энергично искал крайнего, – очень неудачно пристроил на художественном фильме бегущую строчку медицинского центра «Вале». Незатейливый текст «Все виды массажа в центре «Вале» пришелся аккурат на жаркую постельную сцену, отчего объявление сделалось весьма двусмысленным и многообещающим. В результате с полуночи и по сей момент указанные в объявлении телефоны медицинского центра обрывали сексуально озабоченные граждане, на что ошарашенный рекламодатель совершенно не рассчитывал. Нормальная работа центра была парализована, все телефоны заняты жаждущими любовных утех, и возмущенный этим предводитель медиков-массажистов сейчас гневно топал ногами в кабинете нашего Дмитрия Палыча. Пострадавшая сторона жаждала крови, соглашатель-директор обещал показательную казнь, но наш славный главный защищал подчиненных, как лев. Стрелы свистели, щиты звенели – битва шла жаркая.
Притихшие выпускающие Макс и Стас в ожидании скорой и неминуемой расправы сидели на нашем диванчике, втянув головы в плечи, как озябшие воробушки.
– Оштрафуют вас как пить дать! – подливал масла в огонь бессердечный Вадик, с удовольствием попивая горячий кофеек. – Заставят компенсировать заказчику материальный ущерб!
– Разве что натурой! – буркнул Макс, выразительно выворачивая пустые карманы штанов.
– Именно ею! – еще больше оживился Вадик. – Обещали народу эротический массаж? Сами и будете его делать!
– Ты думаешь? – вытянул шею доверчивый Стас.
– Он никогда не думает, что говорит, – чтобы успокоить встревоженого коллегу, сказала я. – Разве ты не знаешь? Вадик и мыслительные процессы – две вещи несовместные.
– Вещи! – оскорбленно воскликнул Вадик. – Это я-то вещь? Я человек!
– Это звучит гордо, – кивнула я. И снова обратилась к Стасу: – Дорогой, а ты сделал то, что я просила? Согнал на обычную видеокассету съемки старушкиного юбилея?
– Кассета у тебя в правом верхнем ящике стола, – грустно ответил Стас, нервно прислушиваясь: отголоски доносящейся до нас битвы стали громче, бряцание доспехов приближалось.
– Ого! Кажется, сейчас здесь будет море крови! – подхватив со стола чашку с недопитым кофе, сообразительный Вадик поспешно вымелся из редакторской прочь.
– За кассету спасибо, желаю удачи! – скороговоркой произнесла я, тоже торопясь покинуть кабинет.
В узком коридоре мне пришлось прижаться к стенке. Мимо меня, топая, как носорог, пронесся разъяренный рекламодатель, мало похожий на представителя самой гуманной профессии. За ним, умоляюще сложив руки и что-то воркуя, поспешал Дмитрий Палыч. Пробегая мимо, он мне подмигнул, из чего я заключила, что ничего страшного не случится, кровожадного носорога немного погоняют по нашим коридорам, дадут выпустить пар, и растяпы-выпускающие отделаются легким испугом, останутся живы-здоровы.
– Хорошо, когда все живы, – поделилась я выстраданным с вахтершей, следуя мимо ее дзота к выходу. – Плохо, когда умирают симпатичные старушки!
– Ты на что это намекаешь? Кого имеешь в виду?! – испуганно встрепенулась бабка.
Но я уже вышла за дверь. Спустилась по лестнице во двор и высмотрела под раскидистой ивой красную морду служебного «жигуленка».
– Шофер спит, служба идет, – оправдываясь, улыбнулся мне зевающий водитель Саша.
– Свозишь меня в Приозерный? – спросила я, сунув голову в окошко. – Дмитрий Палыч санкционировал.
– Свозить не свожу, а вот отвезти могу, – Саша открыл мне дверцу.
– Что значит сия загадочная фраза? – Я заняла свое место, захлопнула дверцу, и мы поехали.
– Это значит, что я отвезу тебя туда, но не буду дожидаться, чтобы отвезти обратно, – объяснил Саша. – Разве что ты не будешь задерживаться ни на минуту. Я ждать не могу, мне через час Наташу с Лешей на съемку везти.
– Ладно, если придется задержаться, то обратно сама доберусь, – скрепя сердце согласилась я, начиная жалеть о своей затее.
Можно ведь было вручить кассету безутешным родственникам усопшей потом, скажем, через неделю или через две! Однако меня словно черт толкал в этот Приозерный…
Подъехать к дому, где совсем недавно жила бабушка Капа, нашему «жигулю» не удалось: узкий проулок полностью перегораживал грузовик с откинутым дощатым бортом. Из кузова дразнящим красным языком свисал край потертой ковровой дорожки.
Смекнув, что перед нами сельский вариант катафалка высокой проходимости, и узрев у дома небольшую толпу людей с печальными лицами, я поняла, что приехала на редкость не вовремя, угодила прямо на похороны. Но уж раз приехала, прощусь с симпатичной бабулей Капитолиной, царствие ей небесное…
Сашу с машиной я отпустила. Присутствовать на похоронах незнакомой старушки водителю вовсе не хотелось, и красный «жигуленок» унесся прочь неприлично поспешно. Вздохнув, я сделала подобающее случаю умеренно-печальное лицо и бочком прибилась к группе станичников, собравшихся проводить Капитолину Митрофановну в последний путь.
К моему удивлению, выяснилось, что большинство присутствующих даже не считает нужным изображать скорбь.
– А чегой-то грустить? – пожала укутанными черной шалью плечами дородная тетка лет пятидесяти, угадав мое недоумение. – Отмучилась баба Капа! Поди, проживи в трудах и заботах цельных сто лет, сама на тот свет запросишься!
– Верно говоришь, Петровна! – сдержанно загомонили станичники. – Кому такая жизнь нужна!
– Она-то, тетка Капа, всю жизнь горбатилась, а счастья, почитай, и не знала! – вступила в разговор седая старушка в потертом плюшевом пиджаке линяло-свекольного цвета.
– А вы племянница Капитолины Митрофановны? – встрепенулась я, услышав прозвучавшее из уст бабули «тетя Капа».
– Да ты что?! – почему-то обиделась плюшевая старушка. – Племянниц у ей нема, только внучка, Настена рыжая, так она сейчас в хате, у гроба сидит. У теть Капы всех-то родственников и осталось, что Настюха, дочка Анька да вторая внучка Нинка с ейным мужем-оглоедом! Вон он, Савка-халявка, у грузовика стоит, с копачами договаривается. Торгуется, злыдень жаднючий! Нашел время копеечку зажимать!