Королева Марго
Шрифт:
— Сир, вы ошибаетесь, я домогаюсь звания вашего друга, и у кого же на это больше прав? Генрих — только зять, я же ваш брат по крови, а главное — по чувству… Сир, умоляю вас, оставьте меня при себе!
— Нет, нет, Франсуа, — ответил Карл, — это значило бы сделать вас несчастным.
— Почему же?
— По множеству причин.
— Но подумайте немного, сир, — где вы найдете такого верного товарища, как я? С самого детства я не разлучался с вашим величеством.
— Знаю, знаю! Иногда мне даже хотелось, чтобы вы были подальше от меня.
— Что вы хотите сказать, ваше величество?
— Так…
— Ваше величество, вы только усиливаете мою скорбь; я буду лишен возможности охотиться с вами вместе.
— Тем лучше, черт возьми! — сказал король. — Наши совместные охоты оборачиваются неудачно для нас обоих.
— Что вы имеете в виду, сир?
— Охота со мной доставляет вам такое удовольствие, так вас волнует, что вы, будучи олицетворением стрелкового искусства и попадая из незнакомой аркебузы в сороку со ста шагов, — вы, в последнюю охоту, когда мы вместе охотились, из собственной вашей аркебузы, из аркебузы, вам хорошо знакомой, промахнулись в кабана с двадцати шагов и вместо него попали в ногу лучшей моей лошади. Смерть дьяволу! Над этим стоит задуматься!
— О сир! Простите мне мое волнение, — взмолился герцог Алансонский, став бледно-серым.
— Ну да, волнение, я это хорошо понимаю! — продолжал Карл. — Так вот, зная настоящую цену этому волнению, я и говорю вам: поверьте мне, Франсуа, нам лучше охотиться подальше друг от друга, особенно при таком волнении, как ваше. Подумайте над этим, брат мой, но не в моем присутствии — оно смущает вас, — а когда вы будете один, и вы сами убедитесь, что у меня есть все причины опасаться, как бы при другой охоте ваше волнение не проявилось по-другому: ведь ни от чего так не чешутся руки, как от волнения, — и тогда вы вместо лошади убьете всадника, вместо зверя — короля. Чертова штука! Пуля повыше, пуля пониже — глядишь, лицо государства сразу изменилось; ведь в нашей собственной семье есть этому пример. Когда Монтгомери убил нашего отца Генриха Второго, случайно или от волнения, то один удар его копья вознес нашего брата Франциска Второго на престол, а нашего отца Генриха Второго унес в аббатство Сен-Дени. Богу не много надо, чтобы натворить больших дел!
Герцог Алансонский чувствовал, как от этого грозного и непредвиденного удара по его лбу заструился пот.
Король яснее ясного высказал своему брату, что он все понял. Обволакивая свой гнев завесой шутки, Карл был, пожалуй, еще страшнее, чем если бы он дал свободно вылиться наружу той лаве ненависти, которая кипела у него в душе; и месть его соответствовала силе затаенной злобы. По мере того как один становился все ниже, другой поднимался все выше; и герцог Алансонский впервые почувствовал
Он боролся, пока мог, но последний удар заставил герцога поникнуть головой, и Карл заметил в его глазах жгучий пламень, который у нежных созданий прожигает ту бороздку, откуда льются слезы. Но герцог Алансонский принадлежал к числу людей, плачущих только от злости.
Карл, как коршун, смотрел на него в упор, точно вбирая в себя все волнения, сменявшиеся в душе молодого человека; и, благодаря тому что Карл хорошо знал свою семью, все переживания Франсуа представлялись ему четко, как если бы душа герцога была открытой книгой.
Герцог стоял раздавленный, безмолвный, недвижимый. Карл продержал его в таком состоянии с минуту, потом сказал твердым, проникнутым ненавистью тоном:
— Брат, мы объявили вам свое решение, и наше решение непреложно: вы уедете.
Герцог Алансонский собрался что-то сказать, но Карл сделал вид, что не заметил этого, и продолжал:
— Я хочу, чтобы Наварра могла гордиться тем, что ее государь — брат короля Французского. Золото, власть, почести — все, что приличествует вашему происхождению, вы получите, как получил их брат ваш Генрих, и так же, как он, — с усмешкой прибавил Карл, — будете меня благословлять издалека. Но это все равно — для благословений не существует расстояний.
— Сир…
— Соглашайтесь или, вернее, покоряйтесь. Как только вы станете королем, вам подыщут супругу, достойную сына французских королей. И кто знает — может быть, она принесет вам другой престол.
— Но, ваше величество, вы забыли про своего друга Генриха.
— Генриха? Но я уже сказал вам, что он не хочет наваррского престола; сказал и о том, что он предоставляет его вам. Генрих — жизнерадостный малый, а не такая бледная личность, как вы. Он хочет веселиться и жить в свое удовольствие, а не сохнуть под короной, на что осуждены мы.
Герцог Алансонский тяжко вздохнул:
— Так ваше величество приказывает мне позаботиться…
— Нет-нет! Ни о чем не беспокойтесь, Франсуа, — я все устрою сам; положитесь на меня как на хорошего брата. А теперь, когда мы обо всем условились, ступайте. Хотите — говорите, хотите — нет о нашем разговоре вашим друзьям, но я приму меры, чтобы это дело как можно скорее стало известно всем. Ступайте, Франсуа!
Отвечать было нечего; герцог поклонился и вышел с яростью в душе.
Ему не терпелось повидать Генриха Наваррского и поговорить с ним о том, что сейчас произошло; но увиделся он только с Екатериной: Генрих уклонялся от разговора, а королева-мать, наоборот, его искала.
Увидав Екатерину, герцог подавил скорбь и постарался улыбнуться. Он не был так находчив, как Генрих Анжуйский, и искал в Екатерине не мать, а лишь союзницу. Франсуа скрытничал и притворялся перед ней, будучи убежден, что для доброго союза необходимо слегка обманывать друг друга.
Так и теперь — когда он подошел к Екатерине, в выражении его лица лишь едва проглядывала тревога.
— О! Какие новости, мадам! Вы не знаете?
— Я знаю, что вас собираются сделать королем.
— Мой брат так добр, мадам.