Литературно-художественный альманах Дружба. Выпуск 3
Шрифт:
В те дни, почувствовав настоящую человеческую свободу, китайцы — и молодежь и старики, с семьями и в одиночку — возвращались в свои края, к родным фанзам, от которых уходили раньше в поисках пропитания, а подчас и просто убегали куда глаза глядят от непосильных налогов и лихоимства помещиков. Люди спешили домой, кто как мог: одни шли по шпалам, другие, с небогатым скарбом за плечами, если разрешала охрана, ехали на товарных поездах, облепив крыши вагонов, тендера паровозов. Поток людей казался бесконечным.
— Не знаю, что
— Хандохеза надо ходи, скоро ходи, — твердил юноша.
— Ну, если до Хандохезы. — Зайчиков повернулся ко мне, видимо, хотел спросить, можно ли довезти незнакомого человека, но вспомнил, что я сплю, не стал будить и решил сам: — Раз такое дело, садись, доедешь.
Парень забрался в вагон. Зайчиков осмотрел его с ног до головы.
— Ты кто такой будешь? Удостоверение личности какое-нибудь имеешь при себе?
— Моя шибко плохо русский язык понимай, — растерянно закрутил головой юноша.
— Удостоверение, говорю, личности твоей есть у тебя? Ну, вот такой документ, — он вынул из кармана свою солдатскую книжку, показал и снова положил.
Парень не без труда понял, о чем идет речь, порылся в подкладке куртки, вынул какую-то засаленную бумажонку и подал ему. Зайчиков долго вертел ее в руках, рассматривая иероглифы, в которых совершенно ничего не смыслил, и для вида, будто бы читая ее, пошевелил губами и вернул обладателю, недовольно пробурчав:
— Китайская грамота!
Юноша свернул бумажку, спрятал ее на прежнее место и решил, что на этом проверка документов закончена. Зайчиков помолчал немного и снова принялся за свое:
— Нет, ты всё-таки скажи мне прямо: кто ты такой есть, куда ездил и зачем?
При помощи жестов, мимики и весьма небогатого запаса русских слов юноша начал толковать Зайчикову о том, что он был против своей воли взят японцами на строительство оборонительных сооружений, которые создавались в то время на подступах к Харбину. Работал там вместе с другими, такими же, как он, дней шесть, а позднее, когда услышал, что советские войска заняли его станцию, бежал с работ, несколько дней голодный бродил по лесам, а теперь вот почувствовал безопасность и решил пробираться домой, к матери.
— Эвон какая история. Значит, японцы силой заставляли вас рыть для них окопы? А что толку? Окопы — для нас не преграда. Понял? — Зайчиков покровительственно потрепал парня по плечу и спросил: — Как звать-то тебя?
— Янь Тяо.
— Янь, по-нашему значит Яков. А меня — Максим.
— Мак-сим! — воскликнул юноша.
— Верно. Будем теперь знакомы!
Сверху я отчетливо видел их лица. Китаец не вызвал у меня никаких подозрений, и я не стал вмешиваться, а только прислушивался: о чем пойдет разговор дальше.
Поезд стоял долго. Зайчиков сходил к паровозу за кипятком, у кого-то попутно раздобыл
— Только вот что, Яков, тебе надо первым долгом умыться, а то черный ты, как арап, — Зайчиков вынул из своего вещевого мешка мыло, полотенце и начал поливать ему на руки.
Вытерев лицо мягким полотенцем, парень торжественно произнес:
— Хо!.. [4]
— Конечно, хо, еще бы не хо. Небось, целую неделю не мылся.
4
Хорошо (китайское).
Сели пить чай. Зайчиков разложил на газете добытую провизию, налил кипятку в кружки и спохватился:
— Эх, мать честная, заварить забыл! А чаек-то у меня, брат, есть. Чаек-то китайский, вашенского происхождения. Дух от него, скажу тебе, ароматный, — Зайчиков для эффекта прищелкнул языком.
Не знаю, как понимал Янь Тяо все эти рассуждения Зайчикова. Но, видимо, как-то понимал и, кажется, понимал неплохо. Он согласно кивал головой, улыбался и хохотал вместе с Зайчиковым.
Чай пили долго, всласть. И сахару и галет было вдосталь.
— Ты вот скажи мне, Яков, — Зайчиков подвинул ему мятные лепешки, одну положил себе на язык: — Как и с чего начнете вы теперь строить у себя новую жизнь? Вот какой главный вопрос встал для вас в текущий момент.
Парень смотрел на него неморгающими глазами и напряженно пытался понять хотя бы несколько слов, чтобы уловить главную мысль.
— Вижу, плохо ты понимаешь, о чем я толкую, — он не очень огорчился и неторопливо начал рассказывать о наших колхозах, о том, кого следует, а кого не следует принимать в них.
«Как далеко хватил!» — подумал я и хотел остановить Зайчикова, сказать, что для китайцев пока еще не это главное, что они еще не закончили гражданскую войну, но умолчал. Убежденность и искренность, звучавшая в словах Зайчикова, понравилась мне, и я не решился перебивать его. Да и самому ему, судя по тому, как подбирал слова, как произносил их, тоже нравилась новая роль учителя. Он помолчал и посоветовал:
— А тебе, брат Яков, надо подаваться к самому Мао Цзе-дуну.
Китаец оживился, глаза его заблестели.
— Сталин, Мао — вот! — Он крепко соединил пальцы рук, попытался с усилием разорвать их, но не смог и радостно воскликнул: «Шибко шанго!»
Зайчиков опять поразмыслил немного и снова предложил:
— Подавайся к Мао Цзе-дуну — верный путь, не ошибешься. Поймаешь где-нибудь этого Чан Кай-ши, бах-бах, его — и делу конец, а мы японцев поможем вам вытурить. Тогда здорово заживете!
— Чан Кай-ши — хунхуза. Его язык надо мало-мало резать, — он показал свой язык и сделал рукой резкий жест, напоминающий удар ножа.