Место явки - стальная комната
Шрифт:
А затем произошло нечто вообще невероятное. На сцену цепочкой, переступая через рампу, стали выходить те самые молодые яснополянцы, которые нагрянули в фойе перед началом. Перед собой они торжественно несли большую корзину с цветами. Корзину они поставили как раз передо мной. Помню, в голове мелькнула вполне редакторская мысль: надо было бы поставить перед Щеголевым. Чтобы как-то поправить дело, демонстративно обнимаю Александра Ивановича, а он ответно обнимает меня. И без того бурные аплодисменты удваиваются.
Дальше вижу, молодой лидер яснополянской делегации выходит вперед и поднимает руку,
Обычно во время премьерных поклонов речей не произносят. Но в тот вечер все было необычно.
Спустя сутки, кажется, я осознал, что корзину просто так, как фокусник из рукава, не достанешь. Заготовлять ее надо заранее, а, значит, еще не видя спектакля, то есть не имея возможности его оценить. Значит, корзина адресовалась пьесе, которую они прочитали в журнале!
Позже отправил в Ясную Поляну объемистую бандероль. В ней была изданная пьеса, пачка фотографий с омского спектакля, афиши и программки. Не пожалел даже большой фотографии Щеголева в гриме Толстого с его автографом: «Дорогому Далю, но близкому другу и автору от признательного артиста, которому досталась такая огромная радость».
Не пожалел, потому что уверен: зримые напоминания о первом исполнителе роли Льва Толстого на русской сцене должны храниться в музее. Чтобы знали люди и помнили.
А несколько лет спустя увидел эти материалы под стеклом в яснополянском Литературном музее.
В книге Льва Аннинского «Охота на Льва» (о первом ее издании, тогда она называлась «Толстой и кинематограф», я когда-то писал в «Советском экране») есть такие слова: «…Уход Толстого — это ж на десятилетия тема и загадка! Это хотели ставить: С. Ермолинский, А.Зархи, Г.Козинцев, А.Тарковский — пятьдесят, шестьдесят лет спустя…»
Тут требуется некоторый комментарий.
Ермолинский не был кинорежиссером, поэтому едва ли он хотел «ставить», скорее он хотел писать. И, действительно, написал о Толстом много. В прозе. О его попытке выразить тему в драматургическом жанре кое-что сказано выше.
О планах Тарковского делать соответствующий фильм, честно признаюсь, услышал впервые.
В дневниках Козинцева есть несколько страниц с размышлениями о Толстом и даже с подробной режиссерской экспликацией сцены ночного ухода из «Ясной Поляны». Думается, при удачном стечении обстоятельств он непременно взялся бы за такую картину, и она могла бы у него получиться.
О том, что «всю жизнь мечтал это сделать», Александр Зархи говорил мне лично, когда увидел в журнале пьесу «Ясная Поляна». Можно было понять его признание и так, что он не прочь был бы взяться за дело, с привлечением к нему автора пьесы. Но я понимал, что ему «не дадут» — не было в нем ни пробивной силы, ни, мне казалось, творческого ресурса в тот период. Что, кстати, он и подтвердил чуть позже, сняв вполне заурядный фильм «Двадцать шесть дней из жизни Достоевского». Почему-то мне кажется, что режиссер, которому одинаково за что браться — не вышло с Толстым, займусь Достоевским — и к тому, и к другому холоден одинаково.
А теперь дополню список Аннинского еще
Пока Бондарчук размышлял и готовился, его учитель Сергей Герасимов начал снимать. Возможно, правда, браться за Толстого учителю бы и в голову не пришло, но подвернулся простак, который надоумил. Сейчас расскажу об этом подробнее…
Но это не единственный случай, когда вгиковский наставник перебежал ученику дорогу. Еще в семидесятые годы Сергей Федорович хотел поставить «Тихий Дон», но Сергей Аполлинариевич все сделал, — а возможности его были очень велики! — чтобы проект Бондарчука не состоялся. Он не хотел, чтобы у его «Тихого Дона» появился экранный соперник. Только когда Герасимова не стало, Сергей Бондарчук смог, наконец, приступить к осуществлению своего заветного замысла. Но к тому времени не стало также ни мощной советской кинематографии, ни целой страны, да и Бондарчук уже был не тот. По его таланту и человеческому апломбу нанесли безжалостный удар коллеги, в основном из числа тех, «кто был ничем». Конечно, надломили. В результате его «игры» с итальянцами появился такой «Тихий Дон», что узнать в нем руку Бондарчука просто невозможно. Впрочем, режиссер не успел фильм закончить.
И назову тех, кто хотел сыграть Толстого и, обеспеченный талантом, мог бы, но не дали. Не позволили, и дело не состоялось.
Собственно, один случай уже описан: народный артист СССР Владимир Самойлов хотел играть Толстого в четырехсерийном телевизионном фильме по пьесе «Ясная Поляна», но председатель Гостелерадио СССР Сергей Лапин зарубил идею на корню.
А потом и председатель другого комитета — кинематографического — Филипп Тимофеевич Ермаш поучаствовал в запретном деле. Вот как это было.
Меня осенила идея предложить поставить «Ясную Поляну» в театре Киноактера. Этот своеобразный театральный коллектив, в штате которого числились десятки, если не сотни, киноактеров, существовал на правах особого подразделения «Мосфильма». Их репертуар утверждал генеральный директор студии Николай Трофимович Сизов. Но не окончательно. Окончательно утверждал Ермаш.
Свою идею я высказал Сизову, добавив, что главную роль мог бы замечательно сыграть Михаил Глузский. «Любопытно! — сказал генеральный директор. — Дайте почитать пьесу».