Муос
Шрифт:
Радист не стал помогать другим заниматься похоронами Ментала и сборами в дорогу. Ему ничего не хотелось. Сон Радиста и самоубийство Ментала наложились друг на друга и сознанием Радиста овладела снова безбрежная гнетущая тоска и безнадёга. Как тогда – в слизняковой норе на Нейтральной. Но теперь не было рядом Светланы, которая могла бы вернуть его к жизни. Если бы она была рядом, она бы что-то сказала или сделала и надежда вернулась к Радисту. Радист силился вспомнить, что же Светлана говорила ему, что надо делать в таких случаях… Молиться её Богу?.. Как-то так: «Отче наш, сущий на небесах…». Нет не вспомнит. Богу всё-равно, что происходит с Радистом, Муосом, Москвой и всем миром.
Радист всё также в руках держал книжку белорусского поэта. Он её поставил на полку и машинально взял другую
7.5.
До взрыва они отдыхали всего несколько часов, но после гибели Ментала оставаться в убежище уже никому не хотелось. Решили двигаться в путь. Плана, как идти, не было. Решили идти наугад, пока не найдут какие-либо ориентиры или не встретят проводника.
Они шли долго, петляя коридорами, ходами, норами. Два раза замечали, что идут по кругу. Решили оставлять метки: Митяй куском известняка рисовал на углах только знаки. Им везло. Пока что страх перед неметрошными коммуникации казался несколько преувеличенным. Здесь были слышны шорохи, вопли каких-то животных. Но они пока никого не встречали.
Они вышли к трубопроводу. Когда-то по этим ржавым трубам, которые тогда ещё не были ржавыми, что-то куда-то перегонялось. Между трубами и бетонной стеной канала, в который они были уложены, имелось узкое пространство, через которое мог идти один человек. Они цепочкой двинулись туда. Иногда щель сужалась, тогда вперёд приходилось протискиваться боком.
С труб метнулась какая-то тень и в ту же секунду завыл нейтрал, шедший в конце цепочки. Это случилось в узкой части прохода, когда все стояли лицом к трубам. Тенью оказался кот, обыкновенный черный кот. Теперь он, свирепо урча, вцепился когтями в одежду зажатого между трубой и стеной нейтрала и разгрызал ему своими клыками шею. Нейтрал держал в руке меч, которым пытался ударить кота. Но в тесноте он не мог замахнуться. Тогда он бросил меч и начал стаскивать кота руками. Ещё один нейтрал лез навстречу своему соплеменнику, и когда он уже почти дошел, мимо лиц остальных по трубам пробежало ещё несколько котов. Они не обращали внимания на остальных бойцов, а прямиком бросились на раненного нейтрала. Тот, превозмогая боль крикнул:
– Ухо… дите…
Хлынул фонтан крови -коты перегрызли сонную артерию. У нейтрала подкосились колени, он так и остался стоять зажатым между стеной и трубами. А коты, хищно урча, грызли его плоть. Рахманов тянул за руку нейтрала, который рвался помочь своему умирающему товарищу. Было уже поздно, а здесь, зажатые, они были легкой добычей для стаи диких котов.
Гибель нейтрала рассеяла впечатление о безопасности неметрошного Муоса. Они вышли из трубного канала и продолжили бесконечное хождение по лабиринту. Где они теперь находятся – возле Нейтральной, Немиги или в другом конце Муоса – определить невозможно. По дороге они встретили ещё одно разорённое поселение – такое же убежище, но раза в три меньше прежнего. И захвачено оно было значительно раньше – на полу валялись только черепа и обглоданные животными кости.
Неметрошные ходы постепенно захватывала мутировавшая растительность. Стены покрывал лишайник. Там, где на полу встречалась кучка грунта или песка, появлялись полупрозрачные немного светящиеся в темноте трубчатые побеги без листьев, толщиной с карандаш и длиной с палец. Что у этих созданий лежало в основе процесса питания в отсутствии света – сказать трудно. Нейтралы их называли торчунами. Местами на десятки метров пол и низ стен был устлан торчунами. Когда на них наступаешь, они мягко сгибаются под тяжестью человеческого тела. Когда подымаешь ногу – они быстро выпрямляются и не остаётся никакого следа от только то ступившего
Зато их с удовольствие пожирают подземные представители фауны – жабки. Жаб, как таковых, не видели с Последней Мировой. Жабки, возможно, это мутировавшие потомки жаб, хотя сходство у них очень отдалённое. В условиях темноты подземелий жабки стали полупрозрачными и без глаз. Да и рудиментарная голова у них представляла собой лишь небольшой бугорок на круглом туловище с четырьмя короткими перепончатыми лапками. Они выползали из щелей и ямок, съедали одного, а кто побольше, то и двух торчунов и уползали обратно в щель. В течении долгих часов торчуны, покрытые защитной оболочкой, переваривались в животах жабок. Но жабкам спешить было некуда, торчуны росли намного быстрее, чем их съедали. Был кто-то, кто ел и жабок, но Радист уже не решился расспрашивать про них у замкнувшегося в себе нейтрала, переживавшего гибель своего друга.
Хотелось есть, и никто не решался предложить Митяю сделать привал. Командир сам решает, когда, где и для чего им останавливаться. Когда они проходили одно из перекрещений ходов, послышался приятный аромат. Решили вернуться и узнать, что является источником этого аромата, тем более, им всё-равно было, куда идти. Они вернулись и свернули в боковой ход. По мере их движения запах усиливался. Запах был намного приятнее, чем запах тушеного картофеля с мясом. Где-то готовили такую пищу, которую умели делать только жившие когда-то на поверхности повара. А может даже и они не умели?! Желудки бойцов урчали. Любая пища: грибы, тушенка, которые оставались у них в мешках; да что там грибы и тушенка – картофель тушеный со свининой, не могли сравниться по вкусу с тем, что источает этот запах. Они уже почти бежали, предвкушая, как обменяют на оружие, а если им не дадут – то возьмут силой в этом дивном поселении их пищу. Они подбежали к следующему перекрестку ходов. По центру перекрестка была полуметровая возвышенность, как будто большой гриб или торт. Рядом с этим «тортом, на полу ещё несколько разноразмерных бугров или бугорков. Этот торт, бугры, бугорки, пол возле них и стены на пять-десять метров вокруг были покрыты нежной розовой пенистой массой, источавшей сладкий аромат. Усилием воли Митяй, пришедший первым, раздвинул в стороны локти, заградив проход, и спокойно сказал:
– Назад.
Митяй стал отступать, отодвигая назад недовольно толпящихся за его спиной бойцов. Рахманов, веря интуиции Митяя и переборов свой внезапный голод, тоже потребовал:
– Да назад вы,- и схватил двух наиболее настырных, потащив их за собой.
Один молодой солдат-центровик, поднял руку и сгреб ею со стены кусок пены. Он, не удержавшись, поднёс этот нежный пудинг к своему рту и укусил.
Миллионы микроскопических стрекал мутировавшей плесени гриба-пенецила вонзились в губы, язык и нёбо, выплёскивая смертельный парализующий яд. Солдат секунду постоял, а потом упал лицом вниз – прямо в нежно-розовую плесень. Едва заметно пена вокруг бойца зашевелилась и стала заползать, покрывая тело и одежду солдата. Митяй и кто-то из уновцев схватили солдата и стали его оттаскивать назад, подальше от эпицентра плесени. Когда его перевернули на спину, на ещё свободной от плесени части лица застыла гримаса смерти. Рахманов руками в перчатках стал оттирать щеки воина, но плесень стиралась вместе с уже отслаивающейся кожей.
Тем временем Митяй обратил внимание на второго централа, который вожделенно смотрел на пену, глотая слюну. Не смотря на гибель товарища, наркотические испарения плесени побуждали его тоже вкусить сладостного пудинга. Митяй здоровой рукой смазал ему по лицу, приводя в чувства, после чего скомандовал уходить. Не смотря на желание похоронить боевого товарища, решили, что это только разнесет плесень. Погибшего центровика так и оставили лежать, поглощаемого пеной. Рахманов, уже полностью освободившись от морока, подошел к плесени и бросил туда измазанные перчатки. Теперь он рассмотрел, что за холмики покрывала плесень – это были поглощаемые плесенью животные, пришедшие на сладостный запах. Теперь притарно-сладкий запах был отвратительным. Хотелось быстрее уйти из этой сладкой западни.