Приведен в исполнение... [Повести]
Шрифт:
— Садись…
Это приглашение к трапезе и ко всему, что должно последовать.
— Если… это так нужно, то прошу вас: не будем пить спирт и есть эту дрянь. Пожалуйста.
— Но… — Он в полной растерянности. — Разве возможно? Вы меня совсем скотиной почитаете… Нет, выпить надобно, и вам тоже, поверьте, потом не так стыдно будет.
— А у вас опыт… Нет. Пить не будем. Мне раздеваться?
— О Господи… — Вижу, что даже вчерашний хмель с него слетел. — Да вы, полноте, девица ли? Вы только кажетесь ангелочком, а на самом-то деле…
— Я девица и никем не кажусь. Так раздеваться?
Долго молчит, потом надевает гимнастерку и затягивает ремень:
— Я на следующей остановке перейду к солдатам. Вы можете спать, — ничего не опасаясь.
Лязгнули буфера, поползла дверь, заглянул солдат:
—
Смотрит на меня не отрывая глаз. Филиппов. Что ему? Хочет выдать? Не похоже… (Может быть, это он шел за мной по лесу?)
— Принеси. — Поручик спрыгнул на землю. — Честь имею, мадемуазель. — Ушел.
Филиппов поставил чайник: «Барышня, кровь на мне, так ваш главный сказал и остаться не дозволил. Вам помощь нужна будет, не отклоняйте, пригожусь». — «Какая помощь, что ты болтаешь?» — «Нет. Не извольте беспокоиться, нужна будет. Вы Солдатова не знаете. Думаю, и лошадь понадобится. Вы водичку-от — возьмите…»
…В Омске проверка, поручик под руку провел через офицерский кордон, на площади долго смотрел в глаза: «Не знаю, зачем помогаю вам… И целей ваших тоже не знаю. Мы все здесь погрязли в низости, убийстве, мы прокляты Богом, и красные все равно победят. У вас чистые линии лица, вы не способны на подлость, прощайте…» Верно. Не способна. Это гадкое слово тут ни при чем…
Смутно помню направление к дому тетки, но ведь идти надо и найти надо, что я могу одна? Хоть дом будет… В переулке догнал Филиппов: «Какие, значит, будут приказания?» Что я теряю? Что мне вообще терять? Он не выдал меня тогда, когда это было легче легкого. «Вот деньги. Купишь на базаре строевую лошадь и амуницию к ней. Этим здесь торгуют наверняка… Приведи себя в порядок, должен выглядеть браво. Вот еще николаевские, купи себе хорошие сапоги». — «Благодарствуйте, барышня, все сделаю, где вас искать?» — «На Любинском, у дома товарищества „Проводник“».
Почему он помогает мне? В конце концов, проще всего объяснить его поведение верой в Бога, религиозной совестью и прочей чепухой, но вдруг показалось мне, что в нем пробудились зачатки нового сознания и он почувствовал: всякий трудящийся, не поддерживающий советскую власть или относящийся к ней безразлично, всякий истинный гражданин Республики Советов — рабочий, или крестьянин, или революционный интеллигент, не помогающий советской власти в ее борьбе против врагов или, тем более, помогающий ее врагам, тем самым бесстыдно поддерживает — даже в трагическом непонимании и ослеплении — воров-помещиков и прочих царских и генеральских прихвостней и их иностранных покровителей, и подготовляет тем самым широкое поле для будущих грабежей и насилий. (От этой неуклюжей конструкции мне почему-то стало легко и спокойно. Когда правильно понимаешь сущность даже самого незначительного в масштабах революции явления — вырастают крылья.)
К тетке я не пойду. Если что — потом, после этого… Евдокия Петровна никогда не сочувствовала папе, всегда осуждала. Она за эволюцию, за постепенность и просвещение, она начиталась Пушкина… А Пушкин — типичный певец дворянских достоинств и народных недостатков. Он, как и моя тетя, считает, что народы надобно резать или стричь. Это мне не подходит.
…Ночь в дрянной гостинице, в номере на первом этаже — пенал с клопами и тараканами, в таком провел свои последние часы Свидригайлов (лезут все время в голову остатки знаний по русской литературе — гимназическое наследие). Не спала, думала: как все это произойдет… Решения нет, не знаю даже, как подступиться. Ну, ничего. Бог не выдаст, свинья не съест (какая гнусная пословица, бррр…). Утром обнаружила, что окно почти вровень с землей, стоит только открыть — и можно исчезнуть навсегда. В самом деле: кто догадается? Вошла девица, а под утро из окна вылез офицер. Весьма обыкновенно.
Переоделась, взглянула в зеркало. Бравый палач с отвратительно холодным, надменным лицом. Красивый мальчик в серебряных погонах… Что ж, в путь…
…Филиппов держал в поводу двух лошадей, увидел меня, улыбнулся: «Похожи, не отличишь…» И тут же тревожно: «А вы хоть коня живого видели когда-нибудь?» — «Видела, но ездить не приходилось. Это трудно?» Он по-женски всплеснул руками: «С ума сошла! Да ты знаешь, что такое конь? Он же тебя сразу скинет!» — «Авось
Тронулись. Филиппов — чуть слева и сзади, лошадь слушается легко, я должна выиграть. «Давай ближе к домом, вон его авто», — шепнет в спину Филиппов. Автомобиль, за рулем нечто огромное и стозевное. Чудище. Женщина-шофер. «Фефлония… — снова шепчет Филиппов. — Еще хуже его самого… Убивица». Мы все ближе и ближе, решаю так: проедем мимо, присмотримся, а завтра — стремительно и бесповоротно в бой! Вот они — тяжелые двери контрразведки, стоят часовые, входят и выходят офицеры, и вдруг на пороге — толстый, обрюзгший, мгновенно угадываю: он! «Это Солдатов, — хрипит мой помощник, — что будем делать?» — «Держи лошадей и будь начеку!» Рванула клапан кобуры, Филиппов тонким голосом: «С коня палите, с коня! Не уйдете ведь!» Странно… А он что же, не собирается «уходить»? Спрыгнула, ближе и ближе, ближе и ближе, и вот он — передо мной, в глазах — недоумение, через секунду — интерес (это все — позднее, в тот миг только красное пятно вместо лица, и рубчатая рукоять нагана, послушно входит в ладонь). «Что вам угодно, хорунжий?» — «Вы казнили большевиков, утопили баржу с арестованными?» Еще не понимает: «Слава летит за нами, как крылья… Из военной газеты? Писать хотите?» Сунула ему в лицо дуло, трижды выстрелила, опрокинулся, сзади Филиппов крикнул: «Фефа!» Оглянулась — переваливается с заводной рукояткой в кулаке. «Догоняй!» Уложила с первого выстрела, остальное как во сне… Офицеры бросились, один схватил, но отпустил, успела прыгнуть, рванула поводья, ноги не попадают в стремена, но конь уже несет, он с места ударил в галоп, и я уже ничего не слышу и не могу оглянуться, потому что боюсь упасть. И все же оглядываюсь. Пустая улочка. Филиппова не видно. Нужно идти к тетке, он знает ее адрес и, если остался жив, — придет…
…«Вы — Евдокия Петровна?» — «Собственно… да. А кто… вы? И что вам угодно?» — «Я так изменилась, тетя?» Она бросилась ко мне на шею: «Верочка, Веруня, родная девочка, Господи, не верю своим глазам, тебя Бог спас, помиловал, внял моим молитвам». — «Бога нет, тетя, не нужно. Вы можете меня приютить?» — «При…ютить?» — до нее начинает доходить: мой вид, тревожные свистки вдалеке, она в растерянности хватает меня за руку: «Но что случилось, почему на тебе эта форма?»
Объяснила, она в ужасе. «Вы считаете, что я не должна была отомстить за папу?» — «Твое ли это дело… — грустно качает головой. — Пойдем».
Алексея нет дома целыми днями, иногда он не приходит ночевать. Первое время тетя настороженно ловила его взгляд по утрам, когда открывалась калитка и он входил — сначала в наш небольшой сад, а потом и в прихожую: «Вы полагаете, что был занят чем-то непотребным? И теперь от меня пахнет дешевыми духами и спиртом?» — «Бог с вами, я ничего такого не думала… — Тетка, очевидно, пристыжена. — Просто молодой муж не стремится к молодой жене. Согласитесь, Алексис, это странно». — «В самом деле. Странно. Но моя ли это вина? Или большевиков, которые ввергли Россию в бездну». — «И вы ее из этой бездны вытащите». — «Не знаю. Обязан делать все, что могу, и насмешливости вашей, Евдокия Петровна, не принимаю». Такие или похожие разговоры возникали в первое время часто. Тетя не понимает, что Алексей честен, неподкупен, добр и справедлив.