Тайна Шампольона
Шрифт:
— Это мы поняли. Но вы сказали о пари Наполеона. Что вы имели в виду?
— Он надеялся стать первым, кто разгадает тайну, которая логически обоснует его власть…
— Вы считаете, он никогда не думал обосноваться в Египте?
— Зачем? Он обладал Розеттским камнем и полагал, будто этого достаточно, чтобы расшифровать ребус, оставленный фараонами.
— Таким образом, вы считаете, что Наполеон знал о своей судьбе с первых дней экспедиции. Он знал, что будет императором и, дабы обеспечить себе вечную славу, желал имитировать фараонов…
— Да. Он считал себя столь же великим, как и бывшие хозяева Египта. Но история захотела, чтобы он захватил титул императора до того, как его предсказание осуществится.
Таким образом,
— Усмирение Египта, обращение в ислам, завоевание Индии… Значит, он нас обманул…
— Но ведь вы сами готовы были увлечься его мечтой? Думали, что письменность фараонов хранит тайну? Я догадываюсь по вашим речам, что, по примеру Моргана де Спага, вы поверили в эту мечту, которая не могла определиться точнее, поскольку была написана, а письменность сопротивлялась вашим исследованиям и оставалась загадкой. Как и Наполеон, вы последовали за этой надеждой, которая, несмотря на все волнения, желания и страсти, оставалась химерой. Неслыханная, прекрасная власть, единственными хранителями которой были фараоны. Вера? Вы ее узнали, Фарос! Как и я.
Так же сильно, как я…
— Вы? Жан-Франсуа?
— Да, но чтобы понять, насколько сильно я сам вовлекся в приключение, о котором мечтал Наполеон, мне надо объяснить, почему он сделал мне эти признания… Говорю же, я был изумлен, если не сказать испуган, услышав самые потаенные мысли императора.
— Могу лишь догадываться, что разговор этот стал для вас одним из чрезвычайнейших моментов…
— Волнение парализовало меня, но я все же нашел в себе силы, чтобы спросить, почему он доверил мне то, что очень походило на государственную тайну. Он приблизился ко мне и с улыбкой сказал: «Потому что вы дешифровщик. Морган де Спаг мне это подтвердил, и я ему доверяю. Его единственная ошибка в том, что он был слишком оптимистичен. Расшифровка должна была произойти раньше. Но я мог терпеливо ждать, и я вернулся. Теперь я перед вами! Я вас вижу, я могу сам о вас судить. Вы и впрямь тот, кто принесет свет. И поскольку у меня больше нет сомнений, поймите, как в настоя-шее время я нуждаюсь в вас…» Я побледнел. У меня дрожали руки. Он протянул мне стакан воды и сел рядом. «Предстоит еще одна битва, — прошептал он, — и я, возможно, сумею победить, если моя судьба будет благоприятствовать этому.
Тогда я возвращусь в Париж, чтобы вновь занять свое место, и вы мне поможете. Вы и я? Только так. Император и вы, дешифровщик, тот, кто еще ребенком брался оспаривать истины, изложенные в Библии. Не возражайте, Сегир, — так о вас говорят. Я знаю, что однажды, как и я, вы перевернете мир.
Судьба, о которой я говорил, наконец-то сблизила нас. Мы навеки связаны…»
Не говорил ли я, что первая беда завоевателя в том, что завоевание преследует его? Карл X и другие продолжали тот же поиск. Гений Наполеона, без сомнения, был уникальным, и Сегир только что это вновь доказал. Я представил себе сцену в Гренобле как некий финал. Я полагал, что Наполеон не думал о будущем, что его встреча с Жаном-Франсуа Шампольоном — всего лишь любопытство, любопытство человека, который, видя, что конец близок, обращается к прошлому в надежде найти там наилучшее в своей жизни. Египет — какое приключение! Сегир, этот хрупкий молодой человек, станет ли он открывателем величайшего секрета прошлого? Я думал, что этим интерес бывшего императора и ограничивается. За неимением бессмертия, он ностальгировал по своей последней славе и не думал ни о чем ином. Но я ошибался. 8 марта 1815 года Наполеон не уступил.
Итак, Наполеон передал свою мечту Шампольону. Прекрасная тайна скрывалась в письменности фараонов. У подножия пирамид эта мысль осенила генерала. Но тогда у него не было дешифровщика. И вот наконец-то возник Сегир. Требовалось время. Ста коротких дней, вырванных у простых смертных, окажется недостаточно. Через две тысячи дней Наполеон умрет, так и не узнав ответа. [196] И зачем было гнаться за вечностью? Открытие 14 сентября 1822 года не доказало божественного характера египетской письменности.
196
Это произойдет 5 мая 1821 г. на острове Святой Елены, то есть через две тысячи дней после разговора с Шампольоном и лишь за несколько месяцев до его открытия. — Прим. французского издателя.
Возможно, фараоны были богами для тех, кем правили, но этого мало, чтобы установить прямую связь между ними и Словом Божьим. С тех пор надо было придерживаться малозаметного distinguo [197] между божественным и священным. Эта письменность не вела к целому, к альфе и омеге, что лежали в основе мироздания. Таким образом, она принадлежала Богу. И Сегир, казалось, отбросил все гипотезы, что расцветали вокруг этого тезиса.
— Однако, — заметил я, — кто станет утверждать, что письменность открылась полностью?
197
Я различаю (лат.).
Шампольон напрягся. Уж не пытаюсь ли я поставить под сомнение его открытие?
— Вы говорите как мои враги! Как англичанин Юнг, который пытался своровать мое открытие!
— Сегир! Перед вами Фарос. Ваш друг, друг Моргана де Спага и Орфея Форжюри. Как можно сомневаться в моей привязанности, моей верности? Не я ли демонстрировал их сотни раз?
— Простите меня, Фарос… Но то, что вы говорите, заставляет думать…
— «Иероглифическая письменность — это очень сложная система, одновременно изобразительная, символическая и фонетическая в одном тексте, в одной фразе, я бы даже сказал, в одном слове». Не ваши ли слова?
— Я и сейчас готов их повторить!
— И я вам верю. Но в ней имеются идеограммы, эти знаки, которые вы называете символическими… Значит, наша интерпретация (наш перевод) этих символов может отличаться от того, что представляли себе фараоны. Не могли ли мы проглядеть истину?
— Не терзайте меня больше, Фарос…
— Я прекращаю! Клянусь вам. Но ответьте мне еще на один вопрос: как вы считаете, письменность фараонов расшифрована полностью?
— Вы это хотите услышать? Хорошо же. Нет. И я думаю об этом непрестанно, соединяя всевозможные гипотезы, с того самого дня, когда я вроде бы нашел решение. Я потратил последние силы в Египте, дабы убедиться, что не ошибся. Вы знаете, что я открыт и искренен. Оставите ли вы меня в покое, если я скажу, что, исследовав тысячи иероглифов, я уверился: в том, что я написал, больше нечего менять? Наш алфавит хорош.
— Помилуйте, Сегир… Ни на секунду ваше открытие не ставится под сомнение. Между тем, согласитесь ли вы, если я добавлю: все то, что вы обнаружили, правильно, но не все еще найдено? Таким образом, мне кажется, можно допустить, что эта письменность еще содержит некую долю тайны…
— Конечно! Нужно еще много времени, чтобы раскрыть смысл всех иероглифов.
— Всех? Но какие-то могут нам и не открыться?
— Возможно, — прошептал он. — Но я вас спрашиваю вновь, теперь уже в последний раз: почему вы меня терзаете?