Товарищи китайские бойцы
Шрифт:
— Вот идиот! — вырвалось у Карсанова.
— Именно. А еще спрашивает, нет ли у бойцов настроения вернуться на родину. Кто, говорит, хочет уехать, можно устроить. И деньги будут, и документы. Сначала на пароходе до Сингапура довезут, а там — в Китай.
— Так ты считаешь, что это кто-то из англичан?
— Почти уверен. Один из бойцов, с кем провокатор заговаривал, — шанхаец. Он утверждает, что с ним беседовал англичанин. У шанхайцев на англичан глаз наметанный.
— А как англичанин выглядит, тебе бойцы описали?
— Да, невысокий, рыжий, кривые ноги, слева
— Кептэн Боб! — вырвалось у Габо. Он знал этого офицера. Рыжий капитан действительно рассказывал, что несколько лет жил в Китае.
— Ну, так вот, передай своему кептэну Бобу, чтобы он к моим ребятам не приставал, — наставительно произнес Пау Ти-сан. — Бойцы сказали так: если в следующий раз рыжий к кому-нибудь из них пристанет, они его заведут в тихий угол и… поговорят по душам.
— Смотри, Костя, международный скандал будет… — встревожился понаторевший в дипломатических тонкостях Габо.
— Пустяки, можешь не беспокоиться… — пренебрежительно махнул рукой китайский комбат.
На этом разговор в штабе закончился. Дня через два, когда Габо в очередной раз явился в миссию, он увидел кептэна Боба с куском пластыря на лбу и солидным припудренным синяком под глазом.
— Хелло, кептэн, что с вами? — участливо справился Карсанов.
— Ничего. Ночью в темноте на дверь наткнулся, — мрачно ответил англичанин.
— И знаете, — говорил нам Габо, озорно, по-мальчишески улыбаясь, — после того, как кептэн Боб ушибся об дверь, никто уже больше не заговаривал с китайцами на плохом китайском языке, не задавал глупых вопросов, не делал провокационных предложений. Будто ножом отрезало. Удивительно, верно?
Из-под седых усов блеснул ряд крепких зубов, все морщины на лице пришли в движение. Старик умел смеяться.
* * *
Судя по многим признакам, деятельность английской миссии во Владикавказе отнюдь не ограничивалась тем, что кто-то из ее офицеров, толкаясь в штатском костюме по базару, занимался «улавливанием душ». Такие вылазки были, конечно, для сотрудников миссии занятием второстепенным. Основное заключалось в другом — в собирании сведений о положении на большевистском Тереке, в передаче этих сведений своей центральной разведывательной службе и командованию белой армии, в организации, финансировании, инструктировании и всяческой иной поддержке внутренних сил терской контрреволюции.
Все это можно было с уверенностью предполагать. Но, как говорится, не пойман — не вор. Прямых улик не было.
Они появились с арестом скромного, незаметного, серенького человека, выдававшего себя за приехавшего из Тифлиса мелкого конторского служащего. Он показался подозрительным простой женщине, солдатской вдове, у которой снял комнату. Что-то в нем нет-нет, да и проскальзывало ненавистно-барское, высокомерно-офицерское.
Женщина сообщила в ЧК. Конторщика задержали. Сначала он пытался отпереться, потом признался: да, он не конторщик, а кадровый царский офицер, бывший штабс-капитан. Но политикой не занимался и не занимается, к белогвардейцам никакого отношения не имеет, единственное, к чему стремится, — это к тихой мирной жизни обывателя.
Осмотр немудрящего багажа бывшего штабс-капитана ничего не дал. Угневенко (такова была фамилия любителя спокойной жизни) собирались отпустить.
О том, как случилось, что его все же не отпустили, рассказал нам Павел Иосифович Кобаидзе.
После работы комиссаром в 1-м Красногвардейском полку он был комиссаром автоброневого отряда, а позже перешел на работу во Владикавказскую Чрезвычайную комиссию. Потому-то и знает он все о деле Угневенко из первых рук, со слов тогдашнего председателя ЧК Кетэ Цинцадзе.
Было так.
Цинцадзе пришел с докладом к чрезвычайному комиссару. Среди прочих текущих дел сообщил и о решении освободить Угневенко.
— Правильно. Если чистый человек, — держать не надо, — подтвердил Орджоникидзе. — Обыск что-нибудь показал?
— Ничего. Все, что было на нем, тщательно осмотрели. Вещи тоже. Но их почти нет: маленький чемодан, несколько пар белья, разная мелочь и две или три коробки папиросных гильз. В общем, пустяки, смотреть не на что.
— Гильзы? — оживился комиссар. — Вы их проверили?
— Проверили.
— Как?
— Открыли коробки, высыпали содержимое. Только гильзы. Ничего другого.
— А в гильзах?
Цинцадзе смутился.
— В гильзы не заглядывали. Как-то не пришло в голову…
— Эх вы, дети наивные… — усмехнулся Серго. — Это ведь азы конспиративной науки — держать важные документы в мундштуках папирос или в гильзах… А ну, распорядитесь доставить сюда чемодан вашего штабс-капитана, да и его самого заодно.
Когда Угневенко усадили в кабинете чрезвычайного комиссара на стул, а его коробки с гильзами выложили на стол, можно было заметить, как в глазах офицера блеснул беспокойный огонек.
Серго раскрыл коробку и стал надламывать гильзы одну за другой. Десятая… двадцатая… тридцатая… Горка пустых гильз росла, занятие казалось бесполезным, но Орджоникидзе терпеливо и методично продолжал свою работу. И вот — сто десятая или сто двадцатая гильза. Она поддается туже других, сломалась не сразу. Серго разворачивает мундштук. Внутри — свернутая трубочкой узкая полоска тончайшей шелковистой бумаги, сверху донизу густо исписанная микроскопически мелким почерком. Впрочем, лупа позволяет разглядеть: текст английский, полоска — только часть письма, фразы обрываются на полуслове.
— Была бы часть — целое найдется, — говорит Серго и берется за очередную гильзу.
Скоро на столе чрезвычайного комиссара с одной стороны высилась куча сломанных гильз, с другой — десятка два свернутых в трубочки узких полосок тонкой бумаги.
Одна из них представляла собой не часть, а целое. Это было удостоверение генерального штаба добровольческой армии. В нем черным по белому говорилось: капитан Угневенко Григорий Нестерович «командируется в расположение противника». Всем антибольшевистским организациям предлагается оказывать ему всяческое содействие.