В поисках любви
Шрифт:
В эти счастливые дни я благополучно обручилась с Альфредом Уинчемом, в то время — молодым преподавателем, а ныне — ректором Оксфордского Сент-Питерз колледжа. С этим добрым ученым человеком и живу я с тех пор душа в душу, в полном мире и согласии, обретя в нашем оксфордском доме то надежное убежище от житейских бурь и головоломок, которого всегда искала. И довольно о нем — это повесть о Линде, не обо мне.
Мы тогда очень часто виделись с Линдой: она захаживала к нам, болтала часами. И не казалась одинокой, хоть я уверена, что она пробуждалась уже, подобно Титании, от колдовского наваждения — лишь очевидно тяготилась одиночеством, потому что муж ее
— У него такой серьезный, умный вид, — говорила она. — Какие у вас будут хорошенькие черненькие детки — вы же с ним оба темноволосые под стать друг другу.
Ему она, в общем, нравилась, и только, — он подозревал, что она крепкий орешек, и к чарам, которыми она приворожила Дэви и лорда Мерлина, оставался — к моему, должна признаться, облегчению — нечувствителен.
В один прекрасный день, когда мы трудились над свадебными приглашениями, она пришла и объявила:
— Я забрюхатела, как это вам нравится?
— Словечко — уши вянут, — сказала тетя Эмили, — но, вероятно, тебя нужно поздравить, милая.
— Вероятно, — сказала Линда. Она с тяжким вздохом опустилась на стул. — Чувствую себя, надо сказать, преотвратно.
— Да, но подумай, сколько тебе это пользы принесет в конечном счете, — завистливо сказал Дэви, — такое дивное очищение организма!
— Понимаю, что ты хочешь сказать… Ох, нам сегодня предстоит ужасающий вечер. Какие-то важные американцы. Тони, кажется, хочет о чем-то с ними договориться, а американцы согласны иметь с ним дело, только если я произведу на них впечатление. Может мне кто-нибудь это объяснить? Я знаю, что меня стошнит при них и на них и мой тесть будет страшно сердиться. Что за несчастье эти важные лица — повезло тебе, что ты с ними не знаешься.
Ребенок — девочка — родился у Линды в мае. До родов она долго болела и очень серьезно болела после родов. Врачи сказали, что ей больше нельзя иметь детей, так как еще один ребенок почти наверняка убьет ее. Для Крисигов это был удар, потому что банкирам, подобно королям, требуется, по-видимому, много сыновей, но Линду, кажется, это не огорчило вовсе. Ребенок был ей абсолютно неинтересен. Я пошла навестить ее, как только к ней пустили. Она лежала, утопая в цветущих ветках и розах, страшная, — краше в гроб кладут. Я сама ждала ребенка и чувствовала вполне естественный интерес к Линдиному.
— Как ты ее назовешь — и, кстати, где она?
— В комнате у сестры — оно орет. Мойра, если не ошибаюсь.
— Только не Мойра, котик, — как ты можешь? Жуткое имя, я хуже не слыхала!
— Тони нравится, у него сестру звали Мойра, только она умерла — и представляешь себе, что я узнала (не от него, от их старой няни)? Умерла оттого, что Марджори стукнула ее молотком по голове, когда ей было четыре месяца. Интересная подробность, как по-твоему? И после этого говорят, что мы — необузданное семейство, а у нас, между прочим, даже Пуля насмерть никого не убивал — или, ты полагаешь, следует брать в расчет эту его палицу?
— Все равно не понимаю, как ты можешь навьючить на несчастного младенца такое имечко, как Мойра, это просто жестоко.
— Да нет, если вдуматься. Оно должно вырасти Мойрой, иначе не будет нравиться Крисигам (люди, я замечаю, с возрастом начинают соответствовать своему имени), а пусть уж лучше оно нравится Крисигам, потому что мне, откровенно говоря, — не нравится.
— Как не стыдно, Линда, и вообще, ты не можешь еще судить, нравится она тебе или нет, — попыталась я возражать.
— Нет, могу. Я всегда могу сразу сказать, нравится ли мне человек, а Мойра мне не нравится, вот и все. Типичнейший антидост, погоди, сама увидишь.
В этот момент вошла сестра и Линда представила нас друг другу.
— А, так вы и есть та самая двоюродная сестра, много о вас слышала. Вы, конечно, хотите увидеть девочку.
Сестра опять вышла и вскоре вернулась с плетеной колыбелькой, битком набитой ревом.
— Бедняжка, — сказала Линда равнодушно. — Милосердней уж не смотреть.
— Не обращайте внимания, — сказала сестра. — Она изображает из себя негодяйку, но это все напускное.
Я посмотрела все-таки и где-то в глубине, среди оборочек и кружев, обнаружила обычное кошмарное зрелище — орущий апельсин в шелковистом черном парике.
— Очарование, правда? — сказала сестра. — Вы только на ручки посмотрите!
Я слегка содрогнулась.
— Я знаю, это звучит ужасно, но мне такие маленькие — как-то не очень, хотя, конечно, годика через два она будет загляденье.
Рев пошел по нарастающей, вся комната огласилась противными воплями.
— Несчастное существо, — сказала Линда. — Наверное, мельком увидело себя в зеркале, я думаю. Унесите его, сестра, сделайте милость.
В комнату вошел Дэви. Он заехал, чтобы отвезти меня на ночь в Шенли. Снова пришла сестра и выпроводила нас, говоря, что с Линды хватит. За дверями палаты — Линда лежала в самом большом и дорогом родильном доме Лондона — я остановилась, ища глазами лифт.
— Сюда, — сказал Дэви и, хихикнув смущенно, прибавил: — Я знаю, где что находится, не зря воспитывался в гареме. А, здравствуйте, сестра Тезигер! Необычайно рад вас видеть.
— Капитан Уорбек! Надо сказать старшей сестре, что вы здесь!
После чего лишь через час почти мне удалось вытащить Дэви из этого дома вдали от дома. Надеюсь, от моих слов не остается впечатление, что средоточием всей жизни Дэви была забота о собственном здоровье. Он полностью был занят своей работой, писал, издавал литературное обозрение, а забота о здоровье была у него увлечением и оттого больше бросалась в глаза в его свободное время — то время, когда я, в основном, и видела его. И с каким же наслаждением он предавался ему! Он, кажется, относился к своему телу с любовной заботливостью, какую фермер проявляет к поросенку, но не тому, что сам растет как на дрожжах, а к меньшенькому в помете, к заморышу, которого нужно не мытьем так катаньем довести до кондиции, достойной доброго имени фермы. Он и взвешивал свое тело, и выставлял его на солнышко, выводил на прогулку, упражнял, держал на особой диете, пичкал новомодными продуктами и лекарствами — но все не в коня корм. Оно упорно не прибавляло ни унции в весе и так и не достигло кондиции, достойной добропорядочной фермы, но все же продолжало кое-как существовать и радоваться жизни и благам, даруемым ею, хотя и становясь порой жертвой недугов, коим подвержена всякая плоть, — равно как и другим, воображаемым недугам, от которых его с неиссякаемым усердием, с ревностным вниманием выхаживали славный фермер и его супруга.