В созвездии трапеции (сборник)
Шрифт:
Он лежит так почти целый час. Постепенно успокаивается. Встает с дивана, нетвердой походкой идет в ванную и долго умывается холодной водой. Вытираясь, внимательно рассматривает себя в зеркале.
Задумчиво ходит потом по квартире. Останавливается у телефона и несколько минут стоит возле него, прежде чем снять трубку. Но и сняв ее, не набирает номера, а, подержав, опускает на рычажки аппарата. И, уже не раздумывая больше, решительно выходит из дому.
Расплатившись с шофером такси у здания психиатрической клиники, Холмский торопливо поднимается на второй этаж и идет в кабинет Гринберга.
— Ба,
— Кладите меня, доктор, на любое свободное место. В крайнем случае в коридоре полежу, — мрачно произносит Холмский. — И лечите всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами. Это сейчас очень нужно не только мне. А в том, что я болен, у меня нет уже больше никаких сомнений. Как физик я все еще в состоянии клинической смерти.
— Ну, зачем же так мрачно? пытается обратить все в шутку Александр Львович. — Я ведь психиатр, и, говорят, неплохой, потому мне лучше вас знать, больны вы или нет.
— А где моя память? Почему не могу вспомнить самого главного? Вспоминаю даже то, что казалось давно забытым, и во всех подробностях, а то, что было со мной всего три месяца назад…
— Вспомните и это.
— Но когда? А мне нужно сейчас. Я ведь все знаю. Я слушал радио… И Урусов не отрицает того, что я услышал. Он, правда, делает вид, что они и без меня во всем разберутся, но зачем этот риск? Может быть, прав Чарлз Дэнгард и они идут на самоубийство?
— Ну зачем же вы так..
— Только не утешайте меня, Александр Львович. Я ведь не настоящий сумасшедший и все понимаю, поэтому, может быть, мне так тяжело… Сегодня, казалось, вспомнил наконец, самое главное, а как только сел за стол, чтобы записать, все смешалось. А ведь только что такая светлая была голова! В разговоре с Урусовым вспомнил даже афоризм, приписываемый Будде…
— Любопытно, что за афоризм? Может быть, вы его и сейчас вспомните?
— Нет, сейчас уже не вспомню… Хотя постойте… Вспомнил: «Вот вам, о монахи, та благородная истина, которая показывает, как избавиться от страданий. К этой цели ведут восемь достойных путей: справедливое представление, справедливое намерение, справедливая, речь, справедливое действие, справедливая жизнь, справедливое усилие, справедливое внимание и справедливая сосредоточенность».
— Ну, милый мой! — смеется доктор Гринберг. — Если вы в состоянии на память цитировать Будду…
— Только потому, что афоризм этот напоминает нам, физикам, унитарную симметрию, позволяющую объединить в отдельные семейства восемь мезонов и восемь барионов.
— Тем более! И уж теперь-то я не сомневаюсь больше в окончательном восстановлении вашей памяти. Хватит вам лежать целыми днями на диване!
— А я и не лежу, я давно хожу, и не только по квартире, но и по, бульварам.
—. Нет, это тоже не то! Вам нужно заняться делом. В свой институт вам еще, пожалуй, рано, а вот консультантом на киностудию, снимающую фильм из жизни физиков, — самый раз. Ваша Лена играет в нем чуть ли не главную роль, как же ей не помочь? А вам полезно будет переменить обстановку, отвлечься от мрачных мыслей, от страха, что вы никогда не вспомните всего, что было в Цюрихе.
— И вы думаете,
— Не сомневаюсь в этом!
— Ну, тогда я попробую.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
В клинике доктора Гринберга собираются чуть ли не все психиатры столицы. Мало того — приезжают еще два профессора из Америки и один из Швейцарии.
— А они-то зачем? — удивляется Евгения Антоновна.
— Ничего не поделаешь, Женечка, — сокрушенно вздыхает Александр Львович. — Ваш супруг — больной международного значения.
— Неужели снова начнут его осматривать?
— Этого мы не должны допустить. Этим только все дело можно испортить.
— А как не допустить? Они ведь могут подумать…
— В том-то и дело, — вздыхает доктор Гринберг. — В крайнем случае, если уж очень будут настаивать, подпустим их к нему только после моего эксперимента. Думаю, однако, что тогда этого и не понадобится.
— Не сомневаетесь, значит?
— Не сомневаюсь.
— Ну, а наши психиатры как к этому относятся?
— Терпимо.
— А иностранцы могут ведь и усомниться?
— Не исключено. На них не могла не сказаться болтовня их прессы.
— Оказались, значит, под психологическим ее воздействием? — грустно усмехается Евгения Антоновна.
— И не только это. Вы же знаете, что у нас вообще разные точки зрения на патологию высшей нервной деятельности.
Приезд иностранных психиатров и особенно предстоящая встреча с ними очень беспокоит теперь Александра Львовича. Ему известно, что оба американца — психотерапевты и психоаналитики, а психотерапия, в их понимании, не наука, а искусство, что явно противоречит точке зрения доктора Гринберга.
Да и в самой Америке не все ведь являются сторонниками психотерапии. Известный американский психолог Хобарт Маурер считает, например, что психотерапия приводит больного не к нормальному состоянию, а к тому психопатическому и антиобщественному поведению, которое типично для преступников и не умеющих владеть собой людей. Особенно же пугает Александра Львовича «комплекс вины», столь дорогой сердцу многих американских психотерапевтов. Он боится, как бы прибывшие из-за океана психиатры не стали подвергать Холмского психоанализу, исходя из этого «комплекса вины». А повод к этому могут им дать измышления буржуазной прессы. Утешает доктора Гринберга лишь надежда на более трезвые взгляды швейцарского психиатра Фрея. Насколько известно Александру Львовичу, профессор Фрей считает, что поведение человека определяется не столько психологическими, сколько неврологическими и биохимическими факторами.
И вот иностранные психиатры сидят теперь перед доктором Гринбергом, придирчиво перелистывая бланки с результатами анализов и длинные ленты электроэнцефалограмм Холмского. Александр Львович только что сообщил им о воздействии на Михаила Николаевича сонной и лекарственной терапии.
Швейцарский профессор тотчас же спрашивает его, применял ли он фенамин, повышающий скорость замыкания условных рефлексов и уменьшающий их латентный период. Интересуется он и дозировкой хлоралгидрата, ослабляющего внутреннее торможение. Задают несколько вопросов и американцы.