Агент № 1
Шрифт:
Выглянув из окна, Георгий увидел нагруженного фруктами ослика. Следом за разносчиком ехал на своем ослике рыбак, расхваливающий «фресика псариа» недавнего улова, а еще дальше катила телега мусорщика.
— Скупидиа, скупидиа, — неслось по всей улице Маврокордато, и можно было видеть, как из соседнего домика выбежала стройная девушка с большой корзиной мусора. Георгий с трудом узнал в ней Пенелопу, дочь старого рыбака Бугаса. «Здорово выросла», — поразился он, и тут же ему припомнилось все то, с чем он сюда приехал.
Мать… Она будет в отчаянии, пытаясь отговорить его. Он об этом знал. Все матери одинаковы: не хотят отпускать сыновей на войну, но до этого целыми годами воспитывают их патриотами!
Предвидения его оказались правильными. Мать все
— Я считаю, что тебе незачем торопиться… Жалко твоих способностей… Во всяком случае, не на фронт… Ты мог бы и в штабе…
Ежи шагал из угла в угол, дожидался почтальона, как спасителя, выскакивал к нему на лестницу, а от материнских уговоров у него только разгоралось нетерпение. Он знал, чего ему хочется, — если уж не героизма, то по крайней мере добросовестного исполнения своего долга. Его место над Вислой, а не здесь… Но из Варшавы не шло ни официального уведомления, ни частного приглашения.
«Поеду сам», — решил он. И если Георгий не оказался в сентябре в растерянных толпах тех тысяч, которые тщетно пытались найти свое место в рядах польских призывников, то благодарить ему за это можно было только пани Леонардию с ее тактикой оттяжек. Пока что он удовольствовался лишь отправкой трех новых заказных писем с оплаченным ответом: в них он просил о ясном и точном приказе — где и к кому ему надлежит явиться. В варшавских штабах и военных управлениях в то время получали множество подобных обращений от поляков, пребывающих за границей. Штабисты в ответ только недоуменно пожимали плечами: что, мол, воображает о себе этот ура-патриот? Неужто считает, что без него здесь не обойдутся?
В эти беспокойные дни 1939 года поляки, работающие в табачной монополии и в ЛОТе, собирались в кафе Флоца на главной улице города. Поляки рассаживались по одной стороне зала, а местные немцы — по другой. Соотечественники и поклонники Гитлера вели себя вначале провокационно, пока к ним не подошел однажды офицер греческой полиции и не заявил довольно вежливым тоном:
— Мы, греки, являемся в данный момент нейтральными хозяевами и хотим, чтобы у нас был мир и порядок. Нам не хотелось бы, чтобы какая-либо из сторон спровоцировала беспорядки. Однако если это произойдет, то за последствия вы, господа мои, отвечайте сами. Вон тот высокий и отлично сложенный блондин, к которому вы относитесь столь вызывающе, великолепный спортсмен… И я не советовал бы вам с ним связываться…
«Великолепный спортсмен» и действительно готов был взорваться в любую минуту. Больше, чем провокации местных фашистов, его удручало отсутствие известий из Варшавы. Он написал, наконец, военному атташе в Афинах, однако и тот хранил молчание. Направил с оказией послание к полковнику Богдану Квецинскому — военному атташе в Лондоне. И этого своего знакомого он просил походатайствовать за него перед военными властями в Варшаве за право сражаться на родине. Безрезультатно…
На рассвете 1 сентября из репродукторов послышались гортанные истерически-приподнятые сводки немецкого командования о вторжении на территорию Польши. Столь же победные сводки появились и на газетных полосах. А три дня спустя крохотная польская колония, собравшись у Ламбрианидисов, со слезами радости встретила весть о вступлении в войну Англии и Франции. А еще несколько дней спустя Георгий услышал страшную весть: Варшава в осаде, правительство и президент будто бы спаслись бегством. Тем временем из посольства в Афинах пришло спокойное чиновное письмо, требующее от инженера представить свои анкетные данные. Юноша тут же заполнил анкету, выслал ее и снова принялся ждать. А в это время через Салоники начали двигаться первые беженцы.
Война в Польше была проиграна.
Вестниками поражения были высшие офицеры, важные чиновники, деловые воротилы. Они ехали собственными машинами или спальными вагонами, их элегантные саквояжи и чемоданы пестрели яркими ярлыками, женщины появлялись в самых дорогих греческих магазинах и ресторанах. После формирования польского эмиграционного правительства во Франции и зародыша новых
«Исход» поляков из Румынии и Венгрии, где возникли огромные скопления интернированных, а позднее и из самой Польши, через так называемые «зеленые границы», в Югославии разбивался на два потока. Часть поляков пыталась пробраться во Францию через Италию, многие же выбирали направление на Турцию и Грецию, откуда они уже плыли во французские порты в самой Франции или в Сирии. В Салоники приехал назначенный руководителем тамошнего эвакуационного центра офицер и поселился в отеле «Средиземноморье», где и начал свою работу, а Георгий Иванов в качестве бесплатного его помощника делал для него всю практическую часть работы. Она заключалась в опеке над транспортами поляков, о которых посылались специальные уведомления.
Каждое путешествие на вокзал в Салониках требовало специальных приготовлений и было делом чрезвычайно трудоемким. Майор обычно отправлялся спать, когда Георгий и еще один младший офицер, оба навьюченные чемоданами и свертками, начинали свое утомительное путешествие через весь город. Поезда ходили не по расписанию, а указанное в уведомлении количество людей на практике сильно расходилось с фактическим. В некоторых случаях дежурство в ожидании балканского экспресса длилось до самого утра, а иногда приходилось снабжать продовольствием значительно большее число солдат, чем было указано в телеграмме из Белграда или Софии. Но Георгий был подготовлен к подобным случайностям: в привокзальной камере хранения он постоянно держал запасной мешок с консервами и папиросами, но иногда бывало и так, что приходилось ночью искать хлеба или денег. Ему так и не удалось упросить майора, чтобы тот выделил какой-нибудь небольшой резервный фонд, и даже наоборот — майор очень часто не выдавал и того, что он сам собственноручно внес в смету; в таких случаях юношу спасали деньги, взятые в долг у знакомых железнодорожников. Так или иначе, но пани Леонардии постоянно приходилось подбрасывать что-нибудь для земляков, догадываясь по мрачному лицу сына о его хлопотах. Беженцы ехали дальше напоенные и накормленные, с небольшим запасом денег в греческой валюте, приободренные и благодарные своим неожиданным и мимолетным опекунам. Встречались и больные, которых Георгий снимал с транспорта, оповещая при этом Красный Крест или больницу, что опять требовало множества забот и означало новые расходы.
Высокий и худой майор, находившийся на своем боевом посту в ресторане отеля, неохотно принимал подобного рода донесения.
— А, не стоило с ним возиться, — осаживал он своего «подчиненного». — Это совсем не входит в наши задачи… Проталкивать, проталкивать дальше, не миндальничать…
— Так ведь у него же аппендицит, — пытался втолковать ему Георгий.
— Доехал бы и так! В конце концов сейчас война! — поучал майор. — Ну да ладно, если желаете, можете и дальше играть роль доброго самаритянина, это ваше личное дело… Мы не можем без конца расходовать государственные деньги, тем более что в наши задачи входит исключительно эвакуация: нам нужны солдаты, а не пациенты…
Подобно многим другим таким же офицерам, сам он со своей дражайшей половиной вел жизнь беззаботную и удобную, если не сказать роскошную.
Но работа не кончалась с уходом очередного транспорта. В ту же самую ночь, вернувшись домой, Георгий садился за составление рапорта. Майор требовал не только подробнейших данных о каждом из проезжающих, но требовал также и каких-то характеристик. Только позже Георгий понял характер пронырливых офицеров из так называемой «двойки»: они хотели знать, о чем люди из каждого транспорта разговаривают, как их оценивает комендант транспорта, сильно ли они ругают сентябрьское командование, каково их отношение к новому верховному главнокомандующему и как они вспоминают предыдущего.