Браво, молодой человек!
Шрифт:
— Я убью его, — глухо сказал он. — Я задушу его, и пусть тогда делают со мной, что хотят.
Галкин молчал.
— Георгий Степанович… скажите прямо и честно: вы верите в меня? Одним словом скажите: да или нет? Это очень важно…
— Да, — сказал Галкин.
— Это очень важно… Я не мальчишка, я знаю, что есть на свете подлость… Я переживу, я буду держаться, и теперь для меня неважно, что кто-то наклеветал. Я хочу сказать вам… как вы можете работать с человеком, который делал и для вас и для других подлости?
— Что
— Я не о том, я все время путаюсь… Теперь вы его боитесь? Теперь?
Галкин переспросил с укоризной:
— Боюсь? Когда случалось совсем уж тяжко, я боялся только одного: а вдруг я не прав? Вдруг все, над чем я бьюсь, только фантазия?
— А потом?
— А потом оказывалось работы по горло. Иногда мне удавалось поглядеть на себя со стороны, и я думал: черта с два, фантазеры и мечтатели — народ безработный.
— Вы простили его? Как вы можете спокойно и мирно работать с ним?
— Разве у нас с тобой все спокойно и мирно? — вроде удивился Галкин. — Разве ты себя чувствуешь сейчас спокойно и мирно?
— Я готов глотки рвать.
— Во-во! — повеселевшим голосом сказал Галкин. — А говоришь — спокойно и мирно. Ну, ладно, поспешить мне надо.
Рустем разочарованно сказал:
— Всегда вы спешите. Мы даже не поговорили.
— О-о! И не договорим никогда, до самого гроба хватит разговоров. А спешить и вправду спешу. Знаешь, — задумчиво сказал он, — жить мне остается поменьше, чем тебе. Меньше, а того, что надо сделать, очень много. Я хочу видеть этот завод… — Он обернулся и посмотрел в ту сторону, где подымалась в небо труба завода.
— Хватит у нас сил, Георгий Степанович! Хватит! Я тоже хочу видеть наш завод настоящим. Хватит!
— Мы с тобой не дряхлые старики, — с улыбкой сказал Галкин.
— Да уж ясно, — оказал Рустем.
Глава девятнадцатая
Вита брел песчаным берегом, чуть ли не перешагивая через тела. Как в Сочи, подумал он. По реке, отчаянно стрекоча, проносились скутера. У того берега ныряли аквалангисты. Досаафовцы проводили соревнования.
Настроение у Виты было отвратительное. Он бы ни за что не поперся на пляж, но дома невмоготу стало от назойливых приставаний матери. Она называла его непутевым, тряпкой, бабой — и работа бабья, и лежит он днем, задрав ноги в потолок, курит, «так и смолит, так и смолит, ирод проклятый, телку бы попас, и то польза». Да, конечно, пасти телку, потом, может, к быку ее сводить — ха-ха! Он злобно плюнул и отправился на пляж. Ему хотелось полежать одному, подумать, подремать, но всюду вдоль воды лежали люди.
Он добрался до изворота реки, здесь было пусто, и только там, где кончался песчаный пляж и начинались камни, лежал длинный тощий
Бабенция бы лежала, подумал Вита. Он постоял, огляделся и лег. Лег и задремал и вскоре же очнулся, рывком сел. Сердце жарко колотилось, горячий пот тек по лицу. Ошалеть можно от такой жары! Шатаясь он пошел к воде. Сел на мели и яростно стал плескаться, взмахивая, мотая блаженно головой. Когда он вышел из воды, захотелось курить, он пошарил в карманах — папирос не было.
— У вас не найдется закурить? — спросил он соседа.
Тот сел, легонькая шляпа его скатилась, покатилась к воде. Вита побежал, догнал ее и вручил соседу.
— Спасибо, — сказал Мусавиров. — «Он не узнал меня».
— Спасибо, — сказал Вита, закурив. — «Не узнает».
— Какая адская жара! «Интересно, как бы он вел себя, если бы узнал?»
— Да, очень жарко. Вы бы куп-куп, а? «Как он меня вчера! Дать бы ему под дых или камешком по черепу».
— Вода, наверно, холодная. У меня плеврит. «Ну на кой я ему про болезни и слабости говорю? Вон глазки какие у болвана — злые, трусливые. Такому ничего не стоит…»
— Плевритик, это опасно, да? «Или заплыть с ним подальше, схватить за волосы и головой… туда, туда!»
— Это в зависимости от того, как относишься к своему плевриту. «Вот так!..» Да лежите вы спокойней!
— Хи-хи. Интересно! «Во-он бы до того камешка докатиться — и трах бы!»
— В жизни все опасно, если ты трус и дурак. «Ну болван, чего он катается по песку?»
— Да, да! «Вот ведь — он вообще сказал, если трус и дурак. А мне кажется, с намеком… Нет, не ударю. Знаю ведь, что не ударю, а вот хочется до камешка докатиться!»
— Курите еще. И ради бога, чего вы ерзаете? «Хе, как быстро они успокаиваются! Неприятно, черт возьми, вспоминать, но я в его возрасте, кажется, тоже не был слишком решительным».
— «Беломор» — это вещь. «Я не трус, не трус! Но пусть даже трус, пока, сейчас… когда ни черта я еще не добился. У него положение, деньжата, инженеришки на цырлах перед ним… Лежит себе, покуривает. А чего человеку еще? Разве так уж много человеку надо?»
— Я постоянно курю «Беломор». «Соображает, морщиночки напряглись. О чем? О жизни? О том,, чтобы удивить мир или постоянно курить хорошие папиросы? Удивлять мир — неплохо. Но постоянно курить хорошие папиросы тоже не каждому удается».
— А я пока курю всякие, хи-хи! Жизнь у меня пока не так стабильна. «Да-а, жизнь никудышная. И зачем в такой жизни лишние недоброжелатели? Только дураки наживают себе врагов. Надо приобретать друзей. У которых цель и хватка. Когда есть первое и нет второго, — плакали твои мечты. Но когда нет цели, а только хватка — наломаешь дров, не больше. В тот вечер, после павильона, у меня была хватка. А цель… самая скромная, дурацкая. Надо уметь смотреть вперед».
— Это от вас зависит, только от вас. «Жидковат ты, чтобы сам себе все устраивать. А я? Господи, да ведь и я не был Ильей Муромцем — тощий, робкий мальчишка!»