Хроники Обетованного. Осиновая корона
Шрифт:
Уна едва знала Риарта Каннерти и придавала мало (наверное, до преступного мало) значения узам, которые их связали. Риарт был заносчивым, избалованным, а в совместном быту, пожалуй, обнаружилась бы ещё пара сотен недостатков, не заметных со стороны. Он производил впечатление заурядного человека; Уна уже и не помнила, когда это успело стать для неё худшим из приговоров. Тётя Алисия, дядя Горо, мать и даже... Даже сын кухарки, Бри - не были заурядными (несмотря на то, что предательство Бри она так и не сумела простить). А Риарт Каннерти - был. Просто один из юных ти'аргских лордиков, чья семья
Один из тех, кому нет никакого дела ни до истории с философией, ни до магии и легенд о западных землях за океаном.
По крайней мере, Уна привыкла думать так о нём.
Лишь теперь, после жуткого письма из Каннерана, в сердце ей вполз промозглый холодок - будто червь, разбухший после осенних дождей, или болезненный приступ Дара. Этот человек, каким бы он ни был, был её наречённым. Они поклялись друг другу в верности перед четвёркой богов и перед собственными семьями - пускай будучи почти детьми. И, вдобавок ко всему, он был совсем молод, а смерть молодого всегда выбивает из колеи (если, конечно, наступает не в битве).
Что-то подсказывало Уне, что Риарт, при всех своих неприятных чертах, мог бы стать хорошим лордом - подданным короля, хозяином слуг и крестьян, опорой семьи и замка. Мог бы стать и хорошим рыцарем, если бы Великая война с Дорелией потребовала от него взяться за меч (а рано или поздно такое наверняка бы случилось). Мог бы...
Хорошим мужем? Уна не знала. Не так уж это и важно, в конце концов - учитывая то, что произошло.
Злодейски убит под собственной крышей - совсем как Робер Тоури, первый в её роду. Уна не представляла, как и почему. Пьяная драка с кем-нибудь из заезжих приятелей? Но о Риарте говорили, что он крайне редко для молодого человека притрагивается к вину или элю. Бунт крестьян? Но Каннерти ни словом не обмолвились о каких-нибудь беспорядках на своих землях. Месть обиженного слуги или обесчещенной служанки? Это тоже мало похоже на Риарта - к тому же разве он не смог бы одолеть такого врага?..
Самоубийство? Как-то нелепо даже думать о подобном в случае Риарта.
Тёмные семейные тайны - такие же мглистые, как в башнях Кинбралана? Возможно, и так: Уна ведь никогда не жила среди Каннерти и в общем-то мало знала о них. Но очевидно, что они души не чаяли в Риарте, единственном наследнике рода. Старый лорд Каннерти, его дед, был заядлым охотником и нежно звал внука "своим соколёнком"; когда старик умер, львиная доля его любви к мальчику, видимо, перекочевала к родителям. Всякий раз, когда речь заходила о победе Риарта на турнире, о его успехах в альсунгском и дорелийском языках или удачной охоте, или о том, как однажды он в осенние холода быстрее крестьянских парней переплыл озеро Кирло - всякий раз лица лорда и леди Каннерти освещались довольством, напоминая морды сытых и пухлых зверей.
Уна не допускала, чтобы кто-то из родных желал Риарту зла. В письме они скорбно и гневно клялись искать убийцу по всему Обетованному - и воздать ему по заслугам, если найдут. Написать, конечно, можно всё что угодно, и Уна-то точно знала, что чернила не гарантируют правды, но... Проще было поверить в месть - вот только от кого? За что?
Альсунгцы? Дорелийские Когти, повсюду шпионящие для короля Ингена? Адепты кезоррианских Высоких
Или магия?..
Нет. Риарт не имел отношения к волшебству. Уна была уверена, что смогла бы почувствовать это - хоть и ни разу близко не сталкивалась ни с человеком-магом, ни с Отражением. А если бы он учился в зеркальной Долине, Каннерти не стали бы это скрывать.
Наверное.
Как бы там ни было, её жениха больше не существовало в мире живых - и, утопая в сотне новых вопросов, Уна проворочалась в постели ещё одну ночь, кусая губы от ноющей боли в висках. Это значило, что краски праздника в Рориглане померкли, а тётя Алисия и дядя Колмар сразу поникли, словно стыдясь своего укутанного в пелёнки счастья.
Однако это значило и ещё кое-что: теперь Уна свободна от своей клятвы. Она не обязана выходить замуж этой осенью. У неё наконец-то есть право рассказать матери и отцу о магии, что кипит в её крови, - рассказать хоть завтра. И найти учителей в Долине Отражений, как подобает волшебникам.
Как когда-то сделал лорд Альен.
Но он сделал ещё больше: отрёкся от титула и земель, порвал с семьёй и (как бы ни восхищалась им тётя) построил свою новую жизнь на чужом горе. Неужели Уне придётся совершить то же самое?
Свернувшись под одеялом в спальне для гостей, она вздрогнула и притянула колени к груди. Неужели где-то в глубине она немножко рада гибели Риарта?..
Уна крепко зажмурилась и стиснула в кулаке синий камень кулона. Звёзды сурово, как судьи, заглядывали в узкое окно; ей не хотелось их видеть.
– Я рада не его смерти, а своей свободе, - прошептала она в темноту.
– Если это грешно, пусть мне простится.
Уна не заметила, как скатилась с кровати в сон - наверное, около часа спустя.
...Она очутилась в покоях отца. Только он, как всегда морщинистый и изжелта-бледный, не лежал под меховым одеялом, а стоял возле постели. Уна никогда не видела отца на ногах, но почему-то не удивилась.
– Уна, - выдохнул он - и тут же начал рассыпаться на части, истаивать по песчинке. Губы его стали тонкими и сухими, точно полоски старого пергамента.
– Что ты здесь делаешь?
– Не знаю,– ответила она, спокойно глядя на то, как худое тело лорда Дарета, кусочек за кусочком, превращается в пустое место.
– Кажется, я заблудилась, отец. Это снова Кинбралан?
– Отец?– со странной улыбкой переспросил он.
– Конечно, Кинбралан, дорогая моя. Мы, Тоури, всегда в Кинбралане... Неизбежно. Смотри.
Рукой с набухшими синими жилами (через миг не стало кончиков пальцев, ещё через миг - всей ладони) отец обвёл комнату, и на этот раз Уна узнала покои матери. То самое кресло, каминная полка, резной туалетный столик, шкаф с платьями... На кровати, под пологом, свернулась золотисто-рыжая спящая лиса. Её треугольные уши очаровательно топорщились, грудку украшал белый "воротник". Уна протянула руку, чтобы погладить красавицу - и отшатнулась, почувствовав мёртвый холод.