КАМЕРГЕРСКИЙ ПЕРЕУЛОК
Шрифт:
– Анатолий Васильевич, - сказал один из свитских, - думаю, нет никакой нужды нам более здесь оставаться. Если что, мы узнаем.
Квашнин кивнул.
Агалаков промолчал, видно, был расстроен, уныло пошагал за своими.
Ардальон Полосухин поспешил за ним вприпрыжку.
Молча удалился с участка Каморзина пружинных дел мастер Прокопьев.
К тому времени Соломатин провел дознание. С пристрастием были допрошены сестрицы Каморзины. Полина молчала, выглядела подавленной, видимо, получила нагоняй от старшеклассниц. Однажды только оживилась, прорвалось у нее: «А Лизка-то такую фишку пропустила! Как эта дура - ба-бах и
Пузырек «Нивеи» с каплями шампуня на дне был извлечен. Соломатин посоветовал девицам не обижать сейчас отца (хотел было сказать: «Павла Степановича», но произнес твердо: «отца»), ему и так несладко. От дальнейших разбирательств и укоров сестры были избавлены. Зато пастуху божьих коровок, человеку, как было сказано Соломатину, вообще-то добрейшему, доставалось от всех. За исключением так и не избитого пока никем критика Нечухаева.
– Ничего я не устраивал, - отбивался Сысолятин.
– Хотел подколоть Марата Ильича, похвальбу его насчет магнитов… И более ничего… Тут совпадение какое-то…
– Не верьте ему!
– обличал Марат Ильич.
– С утра бубнил о сексуальных отношениях божьих коровок. Самец, мол, слезает с самки полтора часа. К чему бы? Явно, что неспроста.
– Вы, гражданин Сысолятин, - ревел председатель Собакин, - если не вспыхнет вечная горелка и не дотянется до нас магистральный газопровод, общим собранием будете исключены из членов товарищества. С лишением земли, забора, строений и корней.
– Не хотел я… - бормотал Сысолятин.
– У меня и коровки-то не было на ладони… Так, дунул по дурости… Не могло же от моего дыхания взорваться… Ты-то хоть веришь мне, Павел Степанович?
– А-а-а… - обреченно вздохнул Павел Степанович, все ему было равно.
Фаина Ильинична подхватила супруга под руку, повела его в дом.
И тут же на улице Каморзиных раздались новые автомобильные звуки.
Теперь к мемориалу подкатили светло-бежевый автобус, титулованный словами «ТВ - 1 канал», и четыре легкие иномарки. Не принимая никого во внимание, разбежались по участку наиважнейшие в отечестве люди - осветители, ассистенты режиссеров, операторов, снимателей звуков, гримеры с зеркалами и походными столиками для кремов и тонов, парикмахеры и пожарные. Сад-огород Каморзина был захвачен бескровным натиском и превращен в съемочную площадку. В полон никого не брали, а только расталкивали, на ходу прихватывая со столов емкости с влагами и холодную закуску.
Предварительная расстановка творческих сил была произведена. Теперь ожидалось торжественное шествие главных персонажей действа. Коли б тут уместны были оперные каноны, следовало бы прозвучать музыке, сопровождающей возведение Годунова на царство. Или хотя бы возвращение в Каир из победоносного похода полководца Радамеса. Но и тишина, возникшая внезапно, была равновелика выходу к реликвии театрального и прочих искусств светила Александра Михайловича Мельникова.
– Еще один наш, камергерский!
– громко обрадовался Васек Фонарев.
На Васька зашикали, а рядом с маэстро Мельниковым у мемориала встали президиумно-трибунные творцы и мастера, наверное, и тевешные академики (впрочем, кто у нас теперь не академик, пришло в голову Соломатину, и дворник Макс Юлдашев, небось, действительный член Академии коммунальных искусств и вручает премию «Золотая сосулька»). Но были при Мельникове и две особы, известные опять же в Камергерском. Актер Николай Симбирцев (этот, пронеслось, должен читать у бочки стихи Сергея Александровича). И новая для закусочной персона (но не для меня), называемая теперь Иоанной, высоченная тощая дама (или девица), хриплоголосая в разговоре и особенно в хоровом пении. Она и прежде являлась в металлических нарядах. Сегодня шлема на ее голове не было, стрижку под «тифозную» украшала лишь зубчатая оловянная корона. На теле Иоанны были латы и поножи, но видом своим как бы перекликающиеся с фасонами нынешнего купального сезона. То есть килограммы стали сверху (нагрудник) и килограммы стали снизу (набедренник) расступались, открывая для знатоков голое тело Иоанны и ее пупок. Доступны взглядам в разрезах поножей были икры девицы. Возможно, эти участки тела были заколдованы или пропитаны секретными смесями и являлись неуязвимыми.
С этой Иоанной и было более всего хлопот у режиссера, операторов и гримерши. Из-за капризов девицы ее все время перемазывали. Но это пустяки. Мучились с тремя ее тинейджерами-пажами. Один из них нес меч. Другой поднимал над головой треугольный щит со щукой на желтом поле. Третий держал в руках какие-то поводья, возможно, должен был вести под уздцы невидимого, но верного коня. Мальцы путались, на них орали, но, наконец, мизансцена с Иоанной была выстроена. На кой ляд сюда привезли даму в латах, соображения у зевак рождались самые легкомысленные.
Отзвучали последние мегафонные крики, аппаратура была приведена в готовность орудий перед Курской артподготовкой, прозвучало зловещее: «До прямого эфира осталось пять минут!», и тогда Мельников, листавший перед тем необходимые для произнесения Слова тексты, поинтересовался:
– А где бочка?
– Где! Где!
– загоготал Васек, однако ожидаемых слов о Караганде не произнес, а сообщил: - На небе! Принесет нам хлеба, черного и белого!
Тогда, наконец, и была замечена в мемориале воронка, дыра от вырванного с корнем зуба.
К Мельникову, титанам и академикам бросились с разъяснениями Марат Ильич, председатель Собакин, эксперт Сысолятин и конечно, Васек Фонарев. Мельниковым был замечен и выспрошен и еретик Нечухаев (оказалось, тот был чуть ли не учеником Мельникова, их пути пересекались в ГИТИСе). «Воздвижение и улет!» - воскликнул Нечухаев.
Скорым вышел захват тевешным десантом сада Каморзина. Сборы в Москву были тем более скорыми. Компенсацией за бездарный рабочий день стали выпотрошенные из закромов и сусеков провизия и напитки. Адью, Павел Степанович, умелец водяных магистралей…
У ворот Каморзиных остался лишь автомобиль Мельникова. Обескураженный маэстро не нашел сил сесть за руль.
Соломатин во время шумного наезда держался от суеты подальше. Теперь он подошел к детищу Павла Степановича. И вот что он увидел: над воронкой, расставив ноги, стояла женщина в латах, Иоанна с рыцарским мечом в руках.
– Божия коровка, вечная горелка… - бормотал председатель Собакин, - да пусть стоит хоть эта…
29
Вернувшись с профессорских каникул в Москву, я узнал, что закусочную в Камергерском переулке закрыли.