Клеймо дьявола
Шрифт:
— Нет.
Лапидиус вырвался из цепких лап служанки и выскочил на улицу. И оттуда, оглянувшись, крикнул ей, что не знает, когда вернется. В тот же миг причитания возобновились:
— Чё ж мне щё такого сготовить? Господь свидетель-охота-мне-вам-служить-уж-как-охота-хозяин-дак-ведь-что-ни-сготовлю-все-портится-как-на-стол-подавать-дак-вас-нет!
Лапидиус помотал головой, чтобы стряхнуть поток ее стенаний, и машинально направил шаг в сторону ратуши, как вдруг вспомнил, что сегодня понедельник, а значит, рыночный день. Его не вдохновляла перспектива снова столкнуться с боевыми торговками, поэтому
— Ой, и вам дай Бог! — могильщик отложил лопату и вылез из ямы.
Лапидиус без околичностей перешел к делу:
— Скажи-ка, Кротт, ту несчастную с площади, ну, ты знаешь, о ком я, уже погребли?
— Угу, господин, вчерась.
— Надеюсь, пастор прочитал молитву?
— Не-е, господин, не стал. Сказал мне сразу покласть ее туды. Дак я обустроил скат, да и спустил по настилу, по-другому-то было никак, я ж один тут горбатился. Опосля пастор вроде как хотел почитать.
— И не сделал этого? — лицо Лапидиуса омрачилось.
— Не-е. Уж я б дак заметил.
Лапидиуса окатила волна гнева. Вот, снова на деле оказывается, что только состоятельные да богатые заслуживают Царствия Божьего. По крайней мере на усмотрение церкви. А точнее, тех, кто позволяет себе замещать закон Божий на земле. А между тем сам Иисус Христос был беднейшим из бедных и нигде в Священном писании не сказано, что бедность — помеха надгробной молитве.
— Так, значит, покойная лежит в земле без слова Божиего? — горько сказал он. — Что ж, Кротт, вот тебе клочок бумаги, на нем написаны имя и дата смерти бедной женщины. Будь добр, закажи крест с этой надписью. Подожди… — Лапидиус достал монеты, которые взял из кармана Гунды Лёбезам. А поскольку не был уверен, хватит ли этой суммы, добавил из своего кошеля еще полталера. — Вот, возьми.
Могильщик вытаращил глаза:
— О-о, господин, это лишка будет.
— Если этого много, излишек оставь себе.
— Спасибочки, господин, о-о, спасибочки! — Кротт ловким движением спрятал деньги, даже не попробовав прежде на свой гнилой зуб. Потом в нем заговорило любопытство: — А чё там написано, господин, в бумажке-та?
— Я прочитаю тебе: «Гунда Лёбезам, родилась около 1520 года, умерла 15 апреля 1547». А пониже еще надпись: «Dormi in Deo», что значит «Покойся с миром».
— О-о, вона как! — от удивления он пожевал челюстями. А потом, ободренный великодушием Лапидиуса, задал еще вопрос: — А откедова вы ё знаете, господин, и что померла пятнадцатого?
Лапидиус задумался, стоит ли распространяться об этом, но почему бы и не сказать доброму человеку?
— Кое-кто знал имя убитой и сообщил мне. А что касается твоего второго вопроса: ты же сам рассказал, что трупное окоченение уже наступило, когда ты поднимал тело на телегу. Было это в одиннадцатом часу утра, a rigor mortis наступает примерно через восемь часов после смерти, так что женщина умерла ранним утром пятнадцатого. Могло, правда, быть, что ее убили раньше, поскольку трупное
— О-о, господин, ежели так, то будь по-вашему.
— А тебе известно, что Гунду Лёбезам изнасиловали?
— Не-е, господин, медикус ничего такого не говорил.
Лапидиус собрался уходить.
— Ну вот, теперь ты знаешь. И не думай больше об этом. Покойная теперь нашла свой последний приют. Разве что когда будешь ставить крест, прочитай над могилой молитву, раз уж пастор не нашел на это времени.
— Дак я уж помолился об ней, господин.
— Ты хороший человек, Кротт.
Лапидиус направил свои стопы в центр города, к дому аптекаря, поскольку вдруг вспомнил, что ему недостает маленького аламбика. Но, как и в первый раз, снова не застал аптекаря на месте. Его жене, маленькой бесцветной женщине, было явно неловко. Лапидиус успокоил ее, мол, в этом нет ничего страшного, в конце концов, он же не договаривался о встрече заранее. Они разговорились, и выяснилось, что оба родом из Брауншвейга. Это обстоятельство сыграло Лапидиусу на руку, жена аптекаря тотчас же собралась с духом и одолжила ему прибор, не спросясь у мужа. Лапидиус расшаркался в избытке чувств, к тому же она дала ему еще и корзинку для яиц, чтобы донести стеклянный сосуд до дома в цельности и сохранности.
Нагруженный таким образом, Лапидиус остановился посреди Гемсвизер-Маркт. Опасность снова столкнуться с воинственными торговками ему не угрожала — к этому времени они уже погрузили товар и исчезли восвояси. Из «Квершлага» долетал аромат наваристого мясного супа, и Лапидиус не смог устоять перед этим соблазном. Зайдя в трактир, он внимательно огляделся, так как был здесь в первый раз. Он увидел грубо сколоченные столы, скамьи и табуреты. Трактир как трактир, если не считать ламп. Здесь они были похожи на те, что применяются в руднике.
Лапидиус удивился. Сегодня понедельник, обычный рабочий день, и тем не менее собралось не так уж мало кутил, причем некоторые были уже изрядно навеселе и во всю глотку требовали еще пива из бочки, стоящей на стойке. Справа трое посетителей удобно расположились за отдельным столом с четырьмя табуретами. В руках у них были ложки, которыми они черпали из большой миски. Вот он, источник восхитительного аромата!
Лапидиус пригляделся и в одном из мужчин узнал Крабиля. На ловца и зверь бежит! Так он может убить двух зайцев сразу: и подкрепиться, и поучить начальника стражи уму-разуму.
— Доброго дня, позволите?
Не дожидаясь ответа, он занял свободный табурет и поставил корзину возле себя.
Крабиль застыл, не донеся ложку до рта. Воспоминание об их последней встрече оказалось не слишком приятным. Медленно опустив ложку, он сказал:
— Э… а мы как раз закончили.
Оба его приятеля подняли недоуменные взоры. Один собирался что-то возразить, но тут же скорчил гримасу боли, потому что страж порядка наступил ему на ногу.
— Зачем же так, Крабиль? Миска еще наполовину полна. Нельзя пропадать такому великолепному супу! — Лицо Лапидиуса излучало доброжелательность, но в голосе звучал металл.