Моника 2 часть
Шрифт:
Она упала у распятия над кроватью Моники и заплакала от ужаса, страха и тревоги. Моника взглянула на нее, на испарину на висках, и поборов в себе этот ужас, вышла, подталкивая свое ледяное тело и пламенную душу.
3.
В своем кабинете, с лихорадочным нетерпением Ренато смотрел за шагами старого Ноэля. Глаза молодого Д'Отремона посмотрели участливо на уставшего нотариуса, и он предложил:
– Вы измучены. Отдохните, если хотите.
– Ты думаешь, я смогу отдыхать, не зная,
– Что за мысль! Вы еле держитесь на ногах. Идите, Ноэль, ложитесь спать.
– Я уйду, но сперва завершу кое-что. Меня беспокоит, что донья София дожидается меня. Позволь воспользоваться потайным ящиком, прямо напротив спальни твоей матери, как она сказала. Откроется нажатием на лепнину, вот с этой стороны. Да, лепнина провалилась, но дверца не открылась.
– О! Потайное место, что мы искали! Разве я не говорил, что оно на этой полке? Вы открыли, нажав на лепнину.
Они подошли к книжной полке, где находилось дверное пространство. Но в темном углублении лежала только смятая бумага, которую Ренато быстро схватил и воскликнул с чувством:
– Вот оно! Это оно! При мне отец смял это письмо и кинул туда.
– Это то письмо?
– Да, думаю, что да. Вы, естественно, знаете его содержание.
– Нет, сынок, я никогда его не читал. Бертолоци отправил его с Хуаном, как я сказал, а твой отец прочел его у тела покойника, своего неумолимого врага.
Вглядываясь в обжигающие строки, Ренато надолго застыл и стал читать вслух, что уже прочел взглядом. Читал с той же тревогой, с тем же непреодолимым уважением, как его отец у мертвого тела Андреса Бертолоци.
«Пишу тебе из последних сил, Франсиско Д'Отремон, и прошу прийти ко мне. Приходи без страха. Я не зову тебя для мести. Слишком поздно получать кровавую плату за все, что ты нам причинил. Ты богат, любим и уважаем, тогда как я нахожусь в унизительной нищете и жду приближающуюся смерть как единственное избавление. Не хочу повторять, насколько я ненавижу тебя. Ты и так знаешь. Если бы я мог убивать одной мыслью, тебя бы давно уже не было. Меня иссушила злоба, овладевшая душой. Злоба убивает меня сильнее спиртного и одиночества. Из-за ненависти я молчал столько лет. Теперь же я расскажу кое-что интересное. Письмо вложит тебе в руки мальчик. Ему двенадцать лет, но никто не потрудился окрестить его и дать имя. Я зову его Хуан, а рыбаки побережья Хуан Дьявол. В нем мало человеческого. Он хищное животное, дикарь, я вырастил его в ненависти. У него твое порочное сердце, а я дал полную волю его наклонностям. Знаешь почему? Скажу на случай, если ты не решишься приехать и выслушать меня: это твой сын…»
Старое письмо Бертолоци подрагивало в руках Ренато, как и тогда у Франсиско Д'Отремона. Расширенные от волнения глаза пробегали строку, не видя ее, а скорбная фигура старого нотариуса застыла вместе с ним. Дыхание спирало и переполняли чувства из-за трагедии, которая несмотря на давность лет, оставалась такой же жестокой. Его притягивали пылающие неровные строки. Он выпил ядовитый остаток слов Андреса Бертолоци:
«…Если он стоит перед тобой, всмотрись в его лицо. Иногда он твой живой портрет. Иногда похож на нее, проклятую. Он твой. Бери его. У него отравлено сердце, а душа испорчена злобой. Он знает только ненависть. Если заберешь его, он станет твоим наихудшим наказанием. Если бросишь, станет убийцей, пиратом, грабителем и закончит дни на виселице. Он твой сын, твоя кровь. Вот моя месть!»
Ренато Д'Отремон побледнел от острой боли и ужаса, затем покраснел от возмущения и скомкал письмо – последнее послание проигравшего соперника, врага, победившего после смерти. Он почувствовал страстное желание плюнуть в мертвое лицо, на могилу Бертолоци, как Франсиско в тот роковой рассвет.
– Разве может человек проявлять такую злобу, Ноэль? Разве можно так мстить беззащитному невинному созданию? Вы знали все это?
– Я догадывался, хотя не знал содержания этого ужасного письма.
– А Хуан? Бедный Хуан.
– Как видишь, мое сострадание к нему имело все причины. Это было справедливо, как и справедливо стремление твоего отца защитить его. Но все ополчились на него.
– Это моя мать ополчилась. Как сейчас помню. Помню ночь, когда отец сел в последний раз на лошадь, помню, как ожог. Ведь я тоже ополчился на него!
– Ренато, что ты говоришь?
– Я лишь защищал мать, и его последние слова прозвучали, чтобы снять тяжкий груз с моей совести. Да, Ноэль. На смертном одре отец сказал мне две вещи: как я сумел защитить мать от него, и чтобы помог Хуану, протянул ему дружескую, братскую руку. Да, как брату, именно так он сказал, я отлично помню. Эти слова навсегда отпечатались в моем детском сердце, и я поклялся исполнить его желание, и вопреки всему миру исполню, Ноэль!
Он бросил письмо на стол, вытер влажные виски. Затем поднес старую скомканную бумагу к пламени светильника и поджег со словами:
– Теперь я сжигаю это бесчестие, ненавистную бумагу, крик злобы и подлости, наследство Хуана. Я же дам ему другое наследство, как хотел отец, мое доверие, преданность, братскую любовь и половину земель, потому что они принадлежат ему по праву.
– Сынок, ради Бога, будь благоразумен.
– Я предпочитаю быть справедливым, Ноэль. Пусть наконец на земле Д'Отремонов наступит справедливость, понимание, любовь и милосердие для живущих и прощение грехов для умерших.
На фарфоровой пепельнице от письма осталась горстка пепла; затем Ренато резко распахнул дверь, и старик-нотариус спросил:
– Куда ты, Ренато? Не станешь ждать Хуана?
– Я не могу больше ждать, Ноэль. Я прямо сейчас встречусь с ним! – В просторной прихожей в полумраке Ренато наткнулся на Янину. Впервые ясные и нежные глаза сына Софии посмотрели на нее с мягкостью. У него было доброе сердце, сострадание, любовь и сочувствие ко всем созданиям на земле. Он чувствовал безмерное великодушие, расположенность к доброте и снисходительности и, подавляя невольную враждебность к стройной метиске, сердечно спросил:
– Что произошло, Янина, почему ты так смотришь?
– Вы кажетесь довольным, сеньор.
– Да, Янина, я доволен.
– Однако вам нужно знать правду, чтобы вас прекратили дурачить и смеяться над вами. Кто лжет и позорит вас.
– Янина! Что ты такое говоришь? – воскликнул Ренато, сменив приветливость на суровость.
– Прочтите это письмо, сеньор Ренато! Прочтите!
Слова метиски резко стряхнули восторженное возбуждение и светлую нежность, любовь и благородство, которыми жила его душа. Мир небесных иллюзий с ужасом провалился в пропасть. Он вырвал его у Янины, не взглянув на адресата. Затем быстро прочел, словно глотнул яда, и принудил метиску ответить: