Патриарх Никон
Шрифт:
Стучат у него зубы, и он весь синеет.
— Мама Натя, царевна Татьяна, где вы? Спасите, спасите... снова бесы, — кричит он однажды неистово, прячась в угол...
Но что это? Отворяется дверь темницы, и появляется монашка.
Никон глядит на неё с недоумением.
— Не узнаешь меня, святейший? — спрашивает она.
— Нет... нет... не узнаю и ты пришла меня мучить, как те.
— Не мучить я пришла тебя, с доброю вестью... Вспомни игуменью девичьего Воскресенского монастыря, Марфу... я та самая... Помнишь, я ходила к тебе в Ферапонтов... под твоё благословение.
— Помню, помню...
— Благослови меня, святейший, и выслушай...
Она пала ниц и, поднявшись, подошла к его благословению.
— Благословит тебя Господь Бог... Садись и поведай, какую весть принесла?
— Весть радостная. Была у меня в монастыре на богомолье паломница, боярыня Огарёва, и сказывала: «Пущай-де святейший напишет грамоту в «Новый Иерусалим», а братия и попросит царя отпустить тебя к ним». Грамоту твою я повезу к ним — вот бумага, чернильница и перья.
Игуменья вынула весь этот запас из кармана и положила на стол.
— Да я-то и писать разучился, да и года и дни забыл... да и глаза плохо видят.
Никон сел к столу и кое-как нацарапал к братии грамотку.
Инокиня простилась, взяв его благословение царю, царице и царевнам.
Грамота Никона к братии «Нового Иерусалима» произвела своё действие: они отправили с челобитною к молодому царю своего игумена.
Фёдор Алексеевич, выслушав милостиво игумена, послал за патриархом.
Прибыв к царю, патриарх Иоаким вознегодовал, что, помимо него, осмелились говорить об Никоне с государем. В продолжение четырёх лет он при каждом свидании и с ним, и с царевнами уведомлял их, что Никон живёт в Кирилловском монастыре во всяком удовольствии и что, если он не показывается на свет, так это оттого, что у него ноги слабы. Для вящего же убеждения всех в блаженной жизни святейшего он каждый раз от имени его отдавал благословение царю, царице и царевичам. Тут же неожиданно хотят снова вызвать его на свет и он разоблачит, что его в Кирилловском держат в заточении. Нужно, таким образом, во что бы то ни стало воспрепятствовать этому возвращению.
— Я, — сказал он с видом смирения, — день и ночь думаю о святейшем старце, забочусь о нём... и... скорблю сердцем... Хотел бы его любовно видеть... да нельзя... есть причина... Да я не дерзал докладывать великому государю... нельзя его возвратить... Будет великий соблазн и грех в церкви.
— Да что такое случилось? — встревожился государь.
— Вот уже четвёртый год... прости мне Господи мои согрешения... Никон ежечасно мертвецки пьян... ругается святым иконам... в церковь не ходит... разные ругательства произносит на тебя, великий государь, да на меня, на церковь святую... Говорит с бесами, демонами... Бредит видениями... Ругает свои исправленные книги и называет их еретическими... Как же его привести в подмосковную обитель?.. Себе и церкви на срамоту. Одёжи и обуви не хочет носить, босой да полуголый ходит.
— Пошли ему, святейший, от меня и обувь, и одёжу — он и носить будет... Сказать, что то воля моя... Да бают, что некому там и приглядеть за ним, так послать к нему Ивана Шушеру да Ольшевского: благо они челом бьют послать их к святейшему старцу.
Закусил губы патриарх Иоаким и вынужден был исполнить приказ царя.
Весною 1681 года прибыли в Кириллов монастырь Шушера и Ольшевский.
Первое свидание их было трогательно: это были бесконечные лобзания, объятия и беседы. Служки привезли ему от царя гостинцы, одежду и обувь. Перевели святейшего в другую, более просторную келию и разрешили гулять по монастырскому саду. Но ноги отказывались ему служить, притом воздух действовал на него одуряющим образом, и голова у него кружилась и болела. Да и постарел он, волосы на голове и в бороде его совсем поседели, исхудал он и сделался скелетом, а на лице кожа даже потемнела.
Вид он имел ещё более величественный, чем прежде, да силы его оставили: многолетние страдания сломили его могучую природу.
Начали Никона вновь посещать в Кирилловом монастыре жители городов, монахи и монахини.
Никон принимал всех любовно, лечил, благословлял, ко всем был добр, но Кирилловскому монастырю не мог простить причинённых ему обид и мучений. Душа его рвалась отсюда в «Новый Иерусалим», в его рай, о котором он так давно плачет и горюет.
— Альбо то можно, — говорил часто Ольшевский, — так да с патриархом поступать... Джелебы то можно, я бы всех монахов утопил... Надея на Бога, нас домой в «Новый Иерусалим» отпустят... Ты, святейший, только отпиши туда, а мы Шушеру туда пошлём... Будем мы с тобою, патриарх, ещё там архиерейску службу править...
И вот под таким впечатлением пишет Никон вновь в «Новый Иерусалим»:
«Попросите, братия, ещё обо мне царя. Умираю я, не попомните моей прежней грубости, пожалейте старика».
Грамоту эту отвозит Шушера в «Новый Иерусалим», и оттуда отправляется вновь посол, но уже не к царю, а к царевне Татьяне Михайловне.
Посол рассказывает всю подноготную царевне.
Татьяна Михайловна приходит в страшное негодование и бежит к царевне Софье.
— Соня, нас бесчестно обманывал патриарх Иоаким, — говорит она, едва переводя дыхание от волнения. — Ведь патриарха Никона он держал четыре года в заточении на одних щах да каше и ржаном хлебе, никого к нему не допускал, в церковь Божью не пущал, без одежды и обуви содержал в келье... Это безбожно, бесчеловечно... Идём к царю.
— Как? Да мне патриарх всегда сказывал, что Никон во всяком удовольствии живёт... Пойдём к брату, пущай сыск учинит... Пущай не верит патриарху.
Обе побежали к царю.
Фёдор Алексеевич сильно встревожился, увидев тётушку и сестрицу гневными и взволнованными: нервный и впечатлительный, он почувствовал даже сильное сердцебиение.
— Что случилось? — спросил он испуганно, воображая, что не приключилась ли какая-нибудь беда и со второю его женою, на которой он недавно лишь женился.
Царевны рассказали ему о бывшем заточении Никона.
— Теперь понимаю, — вздохнул царь, — зачем патриарху Иоакиму понадобилось перевести его в Кирилловский монастырь... Да и пьянство Никона, вижу я, — поклёп.
— Так ты, племянничек, и вели перевести его в «Новый Иерусалим», — обрадовалась царевна Татьяна Михайловна.
— Да как же без патриаршего благословения?.. — недоумевал юный государь.
— Так, братец, покличь его и поговори с ним — обняв и поцеловав его, проговорила царевна Софья.