Первая императрица России. Екатерина Прекрасная
Шрифт:
– Душно… – орал царь. – Стены душат… Катя… Кто-нибудь…. Воды!
– Возьми, Петер, вот вода… – шептала ему Екатерина.
Петер брал чашку, быстро, лихорадочно пил. Потом снова проваливался в сон. И опять блуждал по кремлевскому лабиринту, из которого, казалось, не было выхода.
– Тесно… – шептал он Екатерине. – Нет простора! Темно! На волю! В Преображенское!
Преображенское было для царя оазисом свободы. Здесь он создавал потешные полки, здесь общался с иностранцами из Немецкой слободы, обучался математике, лоции, навигации
В старой Москве боярские дома были отделены от улицы высокими заборами, за которыми брехали цепные псы, а Петр хотел, чтобы дворцы, как и дома попроще, глядели на улицу. Царь желал, чтобы его подданные проводили вечера, не запершись друг от друга в подобиях кремлевского «запретного города», а в благородных увеселениях – сиречь ассамблеях. Старая Московия представлялась Петру множеством «запретных городов» – царских, боярских, купеческих… И жители этих «запретных городов», окруженных частоколом, только кичились друг перед другом богатством да почестями. А трудиться, как и веселиться, умели плохо…
В Кремле на всех окнах были железные решетки, как в тюрьме. Узкие комнаты, низкие своды, темные коридоры, мерцание лампад и свечей в кромешной ночной темноте, стены, расписанные охрой и киноварью… В детстве Петру казалось, что везде в Кремле царит полумрак – таинственный и страшный. Но то, что рождалось в этой тишине и темноте, было страшнее любого мрака. Здесь, как шептались между собой жители кремлевских палат, жили неупокоенные души невинно убиенных, принявших в Кремле лютую смерть.
Мать и ее комнатные девушки боялись кремлевских призраков. Царица Наталья вполголоса, опасливо, рассказывала приближенным, что по Кремлю бродят неупокоенные души убитых здесь царей: юного Федора Годунова, Димитрия Самозванца, а иногда появляется и «Воренок» – сын Марины Мнишек и Второго Лжедмитрия.
Воренок погиб не здесь, как и Марина Мнишек, коронованная в Успенском соборе Кремля и названная царицей Марией Юрьевной, но что-то удерживало их скорбные тени в полутемных кремлевских лабиринтах. Быть может, месть роду Романовых, получившему престол после Смуты?
– Как стемнеет, так и обретаются они в дальних комнатах и коридорах… Души неупокоенные спаси и помилуй, Господи! – понизив голос до таинственного шепота, рассказывала Наталья Кирилловна царице Марфе Матвеевне, жене Феодора Алексеевича.
Марфа Матвеевна, урожденная Апраксина, происходившая из просвещенной, тяготевшей к реформам и Европе семьи, благоволила к боярину Матвееву и царице Наталье. Именно она упросила царя Федора вернуть Артамона Сергеевича из ссылки.
– Кто же это? – удивленно переспросила Марфа Матвеевна.
– Все они… Убиенные… Младой Федор Годунов, Самозванец Гришка Отрепьев… А пуще всех Воренок Ивашка, дитя малое… Жалко мне его, безвинного, за грехи родительские пострадавшего… Сказывали, когда вешать Воренка понесли, а было это в зиму лютую, так он все просил: «Шапку, принесите мне шапку… Зябко!» А шейка у мальца такая худая была, что веревку на ней затянуть не могли… Руками задавили, верно! Как кутенка… Алексей Михайлович, Царствие ему Небесное, все Воренка боялся… Говорил, что он по Кремлю ходит да за смерть свою лютую отомстить хочет…
– А ты его видела, Наталья? – цепенея от ужаса, спросила Марфа Матвеевна.
– Видела, Марфа, видела, милая… Ночью как-то со свечой шла, а передо мной, смотрю, мальчик идет какой-то… В тулупчике, но без шапки, а на шее – веревка. А тело-то, тело-то прозрачное…
– Страсти-то какие, прости Господи! – охнула царица Марфа. – Что же дальше-то было?
– Я закричала… Свечу чуть не выронила… Потом к стене прислонилась и молитву Богородице читать начала… И тут вижу: светящаяся женщина в польском платье к мальчику бестелесными шагами подбегает, на руки его берет и мне говорит: «Смотри, царица, сына береги! Моего мальчика убили, как бы с твоим такая беда не случилась… Проклятие на вашем роде Романовых! С той самой поры, как по вашему приказу сына от матери оторвали и вешать понесли!» И исчезли оба, словно их и не было…
– Так это она была! – догадалась Марфа Матвеевна. – Марина Мнишек! Полячка! Жена Самозванца!
– И я такое подумала… – призналась царица Наталья. – Успела спросить у нее: «Ты, – говорю, – Марина Мнишек, что с ляхами своими на Москву приходила?» А она мне: «Царица я московская Мария Юрьевна! И сын мой – наследник законный! А муж мой царь Димитрий Иванович чудом из Кремля, от стрелецких копий, спасся… Потом все равно убили его… И ты, царица, стрельцов берегись!».
– Да какая она царица Мария Юрьевна! – возмутилась Марфа. – Всем ведомо, что мужья ее самозванцами были! И первый, и второй… А стало быть, ни у Марины, ни у сына ее прав на престол царский не было!
– Однако же супругу Самозванца в Успенском соборе короновали… – робко заступилась за полячку Наталья Кирилловна. – Стало быть, царицей она до смертного часа и осталась… А может, и вправду беда грозит нам с Петрушей?
– Супруг мой Федор Алексеевич – вам и милость и заступа! – успокоила Наталью Марфа Матвеевна. – Ничего не бойтесь! Он царевну Софью враз утихомирит!
– Дай ему Господь здоровья! А то Софья больно резва стала… Власти хочет! – воскликнула Наталья Кирилловна.
Обе женщины обнялись и заплакали. И даже не заметили среди уверений в дружбе и слез, что их разговор слышал стоявший в дверях мальчик – царевич Петр Алексеевич.
– Марина Мнишек на Москву диковинную снасть привезла… Острую, о двух зубьях, а позади – ручка! – напомнила Наталье Кирилловне царица Марфа. – Эту снасть бояре дьявольской рогатиной прозвали, а Марину еретичкой ругали за то, что ею мясо прокалывала и ела…