Учитель Истории
Шрифт:
Прямым попаданием снесена третья дымовая труба, в котлах упала тяга. А немцы, как заведенные, продолжают стрелять, продолжают убивать нас и наш корабль. И будь я проклят, но не похоже, чтобы мы смогли нанести им хоть какой-нибудь урон. Долго так продолжаться не может. Скоро все закончится.
Солнце почти уже село.
Германский восьмидюймовый снаряд пробивает тонкую обшивку надстройки и взрывается прямо под ходовым мостиком. Палуба под ногами превращается в кашу, меня отбрасывает в сторону, прикладывает обо что-то спиной. Дикая боль пронзает поясницу. В ноздри шибает едкий запах порохового дыма. Я оглушен и, кажется,
В лицо бьет холодный ветер, смешанный с запахом горелого кордита. Я цепляюсь за останки поручней и нечеловеческим усилием вздымаю свое наполовину безжизненное тело над плоскостью мостика. Вижу вспышки на горизонте: это огонь немецких крейсеров. Меткие сукины дети. Перед началом боя капитан просил меня перейти в боевую рубку. Обзор внутри нее отвратительный, но зато она бронированная. Безопасная. Где ты теперь, капитан? Не твоя ли кровь у меня под ногами, у меня на кителе? Не она ли сейчас стекает через шпигаты в равнодушные волны Тихого океана?
Бой продолжается, «Гуд Хоуп» получает новые попадания. Казалось, он давно уже должен пойти ко дну, но мы пока держимся. Мало этого: никем не управляемый крейсер продолжает стрелять! Редкими, одиночными выстрелами — но продолжает. Он, словно избитый старшеклассниками школьник, сплевывая на песок кровь и утирая разбитые губы, упорно лезет в драку. Неужели кто-то еще жив на этом корабле? Теперь он ни капли не напоминает тот красавец крейсер, каким был еще полчаса назад. Изуродованный, искореженный, объятый пламенем кусок металла весом в четырнадцать тысяч тонн, под завязку набитый людьми, которых от объятий бездны отделяет лишь несколько миллиметров клепаного металла. Тонкая, ненадежная оболочка… Сквозь которую уже вовсю просачивается вода. Да что там просачивается — хлещет.
Ледяная, смертоносная вода.
На уцелевшей грот-мачте продолжает развиваться британский военно-морской флаг. Мы не сдаемся. «Шарнхорст» прекращает огонь и отворачивает в сторону, увеличивая дистанцию. Его тень, «Гнейзенау» — за ним. На немцах не заметно и следа каких-либо повреждений. «Монмут» исчез из поля зрения, «Глазго» тоже не видно. Где они? Уже утонули? Над волнующимся морем воцаряется непривычная тишина, нарушаемая лишь треском пожираемой пламенем верхней палубы да редкими стонами раненых и умирающих. Обреченный крейсер кренится все сильнее, зарывается в волны…
Не в силах больше держаться беспомощным кулем падаю на обломки настила, прямо в лужу капитанской крови. Натянутые тросы лееров не дают мне скатиться дальше, свалиться за борт. Минутная отсрочка! Море уже близко, оно надвигается на меня, неумолимое, равнодушное. И холодное. Холодное, как могила. Впрочем, это даже хорошо. У моряков не должно быть иных могил. Только море. Не отдавая себе ни малейшего отчета в совершаемом, я открываю подаренные мне на годовщину службы карманные часы и смотрю на время. Девятнадцать пятьдесят пять.
Бесполезный
Водяная стена приближается, стремительно наступает: еще пять секунд, четыре, три… Это конец.
Холодно.
Где я? Что со мной? Почему мне так холодно? И почему так темно? Что случилось? Здесь кто-то есть? Кто здесь? И, черт побери, где я вообще нахожусь?
Так, спокойнее, спокойнее… Я у себя в комнате, в общежитии. Вот окошко, вот дверка, из-под дверки свет. А это был всего лишь сон. Да, точно: я вернулся из полиции, прилег на десять минут и сам не заметил, как задремал. А холодно… Холодно, потому что форточка распахнулась! Открывал ее совсем чуть-чуть, только чтобы проветрить. Проветрил, называется…
На ощупь нахожу выключатель, загорается лампочка. Сквозь щелки век проступают очертания знакомой обстановки. С чего бы вдруг такая напасть могла присниться? Не сон, а целая эпопея: море, бой, погибший адмирал… Иду к шкафу: там должен быть плед. Холодно-то как, аж пальцы на руках сво…
— Да чтоб тебя!
Подумаешь, эка невидаль. Ну, споткнулся о собственные ботинки, ну шлепнулся на пол, ну ушибся малость… Не в первый же раз. Чего сразу ругаться-то?
— А я и не ругаюсь… — задумчиво сказал я сам себе, когда заметил, что из-под шкафа выглядывает край какого-то темно-серого прямоугольника.
То есть, я и раньше его замечал, этот прямоугольник, но как-то не придавал ему особого значения: мусор и мусор. Но тут на пыльной поверхности блеснули золотистые цифры: 19… Что это?
Всего лишь книга.
Книга, которую много лет тому какой-то умник приспособил вместо отломавшейся от шкафа ножки. Так и жила она с тех пор, придавленная сверху грузом дерева и одежды, пока не наткнулся на тебя дядя Филипп посреди ночи.
Так, не шумим… Аккуратно приподнимаем шкаф, извлекаем находку, заменяем ее… Кстати, да, чем ее заменить? Об этом я не подумал. А так, без опоры он не устоит? Сейчас проверим… Нет, определенно не устоит. Надо искать замену. Или приподнять край шкафа повыше и метким ударом ноги отломать вторую ножку? Вот, так лучше. Перекосился бедолага, как тот гибнущий крейсер. Зато не падает. Можно осмотреть трофей. О, а она не такая и старая, как могло показаться в начале! А название…
«Боевые действия кораблей британского военно-морского флота в период 1914–1918 годов на океанских коммуникациях».
Все еще не веря своим глазам, спешно пролистываю фолиант и натыкаюсь на фотографию пожилого моряка в адмиральской форме. Спокойное умное лицо, высокий лоб, нос горбинкой, седая борода аккуратным клинышком… 1862–1914. Годы жизни.
— Вот те на… Так и начинаешь верить в мистику. А ведь ничего не предвещало… Ну, здравствуйте, сэр Кристофер.
Теперь я точно не скоро усну.